Мистериум
Шрифт:
Ты можешь стать таким же умным, как твой дядя, любила говорить Говарду его мать. Это было одновременно и комплиментом, и подозрением, и опасением.
Стерн всегда возвышался над ним, как монумент, каменный и неприступный. В семье Говарда никто не любил говорить о важных вещах. Но Стерн всегда появлялся с чемоданом идей, и всегда делился ими с Говардом. Дразнил его ими. Нравится этот кусочек? А как тебе этот? А этот?
Говард помнил, как его дядя подавался вперёд на своём плетёном кресле на крыльце, летним вечером, освещаемым звёздами и светляками; его голос заглушал тихое позвякивание фарфора на столе в доме:
— Твой пёс видит тот же самый мир, что видим мы, Говард. Твой пёс видит эти звёзды. Но мы знаем, что это такое. Потому что можем задавать правильные вопросы. И это знание, которое мы никогда не сможем разделить с псом. Просто в силу его природы — никогда. Так что, Говард, как ты думаешь: существуют ли вопросы, которые даже мы не можем задать?
И здесь тоже светляки: искры в глазах.
Он приближался к центральному зданию. Его крыша провалилась, однако основа, сложенная из бетонных блоков, устояла. Трещина пересекала железную дверь. При ближайшем рассмотрении кирпичная кладка оказалась усажена самоцветами: алмазы облепляли каждую стену, как ракушки. Было что-то притягательное в этих многогранных поверхностях, и Говард старался не смотреть на них слишком долго. В них таились иные горизонты.
Он потрогал дверь. Она оказалась горячей. Это был настоящий жар; он, должно быть, был достаточно близок к эпицентру события, чтобы подвергаться воздействию настоящей радиации. Вероятно, достаточно сильной, чтобы убить его, хотя это больше его не заботило.
В прошлом он пользовался фразой «охваченный благоговением» не понимая толком её значение, но теперь её понял. Благоговение охватило и полностью поглотило его; оно изгладило даже его страх.
Это было место, где его дядя пересёк границу между мирами.
Если Стерн перенёс их всех сюда, то сделало ли это его демиургом?
Нашёл он этот мир, или реально сотворил его? Построил его, сознательно или бессознательно, с помощью турецкого фрагмента, из собственных страхов и надежд?
Если так… то, как и София, он сотворил нечто несовершенное.
Всё, чего он желал из своих старых книг, ключ к боли и вожделению, которые он испытывал, космогонию за пределами физики, здесь, в мире прокторов это всё преобразовалось в нечто низменное: в безжизненную догму. Всё благородное стало в нём отверделым и гнетущим.
Возможно, Стерн погиб, думал Говард. Застрял в собственном творении и неспособен вырваться. Готов ли я узреть лицо бога? Он содрогнулся при этой мысли. Однако открыл треснувшую дверь, усеянную самоцветами.
Глава двадцать восьмая
С наступлением дня город погрузился в панику.
В деловом квартале на Бикон-стрит вспыхнул пожар, который никто не тушил; Том Стаббс уехал на запад вместе с большей частью добровольной пожарной дружины. Пламя охватило «Магазин моды больших размеров Эмили Ди», книжный магазин «Новый день» и пустующее помещение на углу с заколоченными досками окнами, на которых ещё читалась блеклая надпись «СКОРО ОТКРЫТИЕ! НОВЫЙ СЕМЕЙНЫЙ РЕСТОРАН ФРАЯ КАСЛА».
На Колдуотер-роуд беженцы наткнулись на блокпост, занятый подразделением солдат — слухи о попытке бегства всё-таки просочились — но в каждой из головных машин, в том числе в машине Кельвина Шепперда, ехали по три опытных стрелка, вооружённые сливками коллекции полуавтоматического оружия Верджила Уилсона. Перестрелка началась перед рассветом и продолжалась всё утро.
Три грузовика с солдатами, вернувшиеся с дороги на Фор-ле-Дюк, столкнувшись там с рядами стальных надолбов и цепью танков, на высокой скорости пронеслась через город.
Один грузовик почти добрался до Колдуотер-роуд, когда арьергард вооружённых горожан открыл по ним перекрёстный огонь. Водитель был убит мгновенно, не узнав о том, что последним своим движением он направил грузовик через баррикаду и дальше вниз с вертикального обрыва в ледяные воды Пауэлл-Крик.
Второй грузовик поехал на север в безнадёжной попытке выбраться из-под огня и достичь безопасного места; он поломал ось на полосе отчуждения трубопровода. Двадцать пять солдат без зимней одежды и каких-либо припасов выстроились в колонну и зашагали вглубь тёмного леса, надеясь обогнать ангела Тартарохиса.
Третий грузовик перевернулся перед мэрией, рассыпав свой груз обозлённых нижних чинов, которые рассредоточились и принялись разряжать магазины своих винтовок в немигающие фасады этих чуждых зданий в этом городе на краю Бездны, в этом Храме Скорби.
Декс начал поворачивать на Мунисипал-авеню, когда увидел сквозь деревья солдат на променаде перед мэрией — и солдаты увидели его.
Захваченный врасплох, он резко вывернул руль вправо. Поверхность дороги была слишком скользкой. Машина заскользила боком к обочине; Декс пытался удержать колёса от попадания в дренажную канаву. Что-то звякнуло о капот: он заметил новую вмятину и блеск металла в месте, где краска оказалась содранной пулей.
Он сказал Линнет пригнуться.
— И ей не давай вставать! — Эллен Стоктон, которая пялилась на солдат в пьяном недоумении.
Машина остановилась у самого края канавы. Декс переключился на заднюю передачу и нажал на педаль газа со всей осторожностью, на которую был способен — однако колёса лишь пробуксовывали вхолостую на скользком снегу.
Он поработал рычагом переключения передач, раскачивая машину вперёд-назад. Когда он решился бросить взгляд на дорогу, то увидел солдата ярдах в ста — он выглядел ребёнком, едва достигшим возраста голосования, и целился в него из большого ружья с воронёным стволом. Это зрелище гипнотизировало. Ствол покачался в руках солдата, потом вроде замер. Декс присел на корточки и снова надавил на педаль газа.