Чтение онлайн

На четырех страницах убористого текста я описал нашу с Ховардом битву, удар за ударом, раунд за раундом. Я вступил в ожесточенный бой на стороне "Макгро-Хилл", выманивая у Хьюза одну уступку за другой. "Мне кажется, Ховард пошел на большой компромисс, – писал я в письме.– Он опустился с миллиона до восьмисот пятидесяти тысяч и добавил компенсацию: право называть нашу книгу автобиографией, тем, что он называет «бесплатным чтивом» для вас и «Лайф»... Я сражался, как тигр. Ответ X. прозвучал очень четко: это последнее предложение, никаких обсуждений больше не будет. Мне неловко говорить, но на каком-то этапе он даже спросил, может ли " Макгро-Хилл « оплатить расходы на машинистку, бумагу и копирку».

– А это-то зачем? – спросил Дик.

Я посмотрел на друга с легкой усмешкой:

– Элементарно, дорогой мой, просто ты не знаешь мистера Хьюза так, как знаю его я.

Когда сочинение письма подошло к концу, было уже далеко за полночь. Дик отнес его на почту утром и отправил со специальной рассылкой.

– Держись и не рви на себе волосы, – сказал он, – а когда позвонишь ей, держи трубку подальше от уха. Иначе кончишь как дядюшка Ховард, со слуховым аппаратом.

Мы три дня прокорпели за бесшумным переносным "Ремингтоном", который привезли с собой, закончив стенограммы первых интервью, сделанных Снежным Человеком. Такое прозвище получил верный, но практически неграмотный секретарь Хьюза, перепечатавший на бумаге все наши беседы. Бедняга получил столь нелестное имя, поскольку Ховард, с моей подачи, как-то заметил, что парень печатает "всеми четырьмя лапами". Текст насчитывал 268 страниц. Давая себе возможность к отступлению, мы снабдили рукопись всякими вставками вроде "извините", "кассета повреждена", "кусок утрачен" на определенных интервалах первой части.

В пятницу в половине одиннадцатого утра, я вместе с Диком, изредка подталкивающим меня в спину, пошел в телефонную будку рядом с автостоянкой и заказал звонок за счет Беверли. Здравый смысл подсказывал, что из нашего бунгало звонить опасно, иначе в "Макгро-Хилл" могут узнать, где мы находимся.

– Слишком рискованно, – заявил Дик. – Предположим, просто предположим, они что-то заподозрят и пошлют сюда, во Флориду, частного детектива проследить за нами. – Все двести восемьдесят фунтов веса моего друга пронизала еле заметная дрожь. – Это же катастрофа! Просто катастрофа!

Я выкинул из головы предупреждение Дика держать трубку подальше от уха, и яростный вопль Беверли полностью оглушил меня. Следующие тридцать минут, пока проезжающие машины и грузовики плевались выхлопными газами в будку, а я медленно, но верно пропитывался потом, скручиваясь, как переваренное спагетти, Беверли билась в истерике. Дважды она чуть не разрыдалась, а я так и не смог сказать больше трех связных слов вроде: "Но, Беверли, я..." Дик ожесточенно жестикулировал, призывая заканчивать разговор, и наконец через какое-то время я заявил:

– Перезвоню позже, это безнадежно, – и грохнул трубкой о рычаг.

– Дай ей выходные, чтобы остыть, – заметил Дик. Мы побрели обратно к бунгало, отирая пот. – Перезвонишь в понедельник.

– Но не из будки. Там умереть можно. Я позвоню из дома, а ты отвечаешь за уличный шум, хорошо?

Дик издал губами неприличный звук:

– Разумеется. Дай только подкопить выхлопных газов.

В понедельник утром я приклеился к телефону на два с половиной часа, выслушивая от Беверли Лу гневную отповедь на повышенных тонах; пару раз пришлось пригрозить, что я сейчас повешу трубку. Но по-настоящему я взорвался, когда она сообщила о своих переговорах с Ральфом Грейвзом и Дэйвом Мэнессом, а потом с Хэрольдом Макгро, и вроде как они сделали вывод, что мы с Ховардам договорились развести издательство на кругленькую сумму и "состоим в доле".

Мой голос задрожал от подлинной ярости:

– Беверли, это ничем не обоснованное обвинение. Ты не знаешь, через какой ад я тут прошел с этим древним придурком. Да он чуть с меня кожу живьем не содрал, а когда я пытался спорить, то Ховард просто выключал слуховой аппарат и хитро смотрел на меня, как будто уже выиграл этот проклятый бой. И в результате, для полноты картины, ты выставляешь меня мошенником. Вот спасибо!

– Минуту, Клифф, погоди. Я сказала, что только предполагаю, будто они так решили. Сама я так не считаю. В смысле, я не думаю, что ты мошенник, но вот они вполне могут так подумать. Так вот...

Несмотря на кондиционер, мои руки были липкими от пота, когда я положил трубку телефона. Она практически извинилась, а я все еще рвал и метал от гнева.

– Блин, дерьмо какое, наглость беспредельная! – заорал я Дику, который стоял возле стола, громко фыркая, издавая горлом нечеловеческие звуки, колотя тазиком для белья в стену и периодически вопя: "Хорошо, Джо, передвинь-ка сюда это дерьмо!" – на каком-то невообразимом техасско-нью-йоркско-флоридском диалекте. – Вот это действительно меня взбесило!

Коллега посмотрел на меня с насмешливым выражением в глазах:

– Знаешь, если бы я не знал тебя получше, то сейчас бы поверил, что книга настоящая. Или, по крайней мере, что ты сам в это веришь.

– Не сбивай меня с мысли, – возмутился я. – Я должен поддерживать в себе должный накал ярости для письма, которое собираюсь написать.

– Да, о Бвана Станиславский. Слушаю и повинуюсь.

Он со стоном потянулся, а потом ушел в свою спальню. Спустя секунду оттуда послышалось клацанье пишущей машинки.

Сочинение второго письма опять затянулось далеко за полночь. Дик печатал до пяти часов утра, с перерывами на завтрак и обед, а затем, спотыкаясь и засыпая на ходу, побрел в кровать, пока я принялся за проработку финального варианта. Потом я засунул письмо в незапечатанный конверт и положил в холодильник рядом с куриной печенкой, где Дик найдет его утром и отнесет на почту.

Помпано-Бич,

6 сентября 1971 года