Чтение онлайн

С этими словами Статира забралась под одеяло, положив руки с кинжалом поверх него. Она вынула клинок из ножен и осторожно приложила к щеке, заметив при этом:

– О! Холодный как смерть!

Митридат без возражений улегся рядом с сестрой и закрыл глаза. Он думал, что Статира вскоре заснет, тогда он возьмет у нее акинак и будет лежа ждать утра.

Однако все вышло иначе.

Сон очень скоро сморил Митридата, и он провалился в глубокую темноту, будто в яму.

Проснулся Митридат от легких прикосновений к своему лицу. Он открыл глаза и увидел перед собой улыбающуюся Статиру, которая водила указательным пальцем по его носу и бровям.

– Как тебе спалось, мой милый?- ласково спросила Статира. Митридат непонимающе глядел на сестру, на солнечный свет, золотивший верх шатра. До него долетали голоса слуг, возившихся с котлами у костра.

– Разве уже утро?- удивился Митридат.

– Уже давно утро, мой царь,- по-прежнему улыбаясь, сказала Статира.

Митридат понял, что произошло, и слегка нахмурился.

– Почему ты меня не разбудила?

– Ты спал как младенец и мне было жаль тебя будить,- виноватым голосом ответила Статира.- Не гневайся на свою сестренку, которая так сильно любит тебя.

– А если бы…

– Тогда я непременно растолкала бы тебя, поверь!- с жаром заверила брата Статира.

Митридат не мог сердиться на Статиру. Она сидела перед ним такая обворожительная, с румянцем на щеках и спутанными, как у нимфы,

волосами. К тому же ночные мрачные мысли улетучились у него из головы, им на смену пришла бодрящая радость от разгорающегося нового дня.

Едва закончилась утренняя трапеза, в царском шатре появился Сузамитра. Он не скрывал своей озабоченности и сразу завел речь о ночном нападении на Митридата, предлагал возможные пути поисков тех, кто стоял за спиной неизвестного убийцы.

– Откуда тебе известно об этом?- спросил Митридат, подозрительно глядя Сузамитре в глаза.

– Я только что был у Тирибаза,- сказал Сузамитра.- Он все мне рассказал. Причем велел никому больше не говорить об этом, даже Фраде и Артаксару. Он полагает, что не стоит поднимать шум.

– Я согласен с Тирибазом,- кивнул головой Митридат. Церемонии принятия присяги предшествовал священный обряд поминовения душ всех воинов, павших в битвах.

На священном участке, выложенном плоскими камнями, жрецы-маги развели яркий огонь на колоннообразном мраморном жертвеннике и, став в круг, принялись нараспев читать молитвы на старинном персидском наречии. Двигаясь по кругу, каждый жрец держал в одной руке пучок сухих прутьев, в другой- погремушку, издававшую при потряхивании мелодичный тонкий звон. Время от времени жрецы все разом поворачивались к жертвеннику и бросали в священное пламя несколько прутиков.

Одеяния жрецов состояли из длинных белых одежд с широкими рукавами и островерхих войлочных колпаков, натянутых глубоко на уши. Персы, армяне и каппадокийцы- воины и военачальники- в почтительном молчании замерли вокруг бразмаданы с полыхающим в ее центре огнем. Лишь эллинские наемники стояли особняком в стороне.

Митридат в окружении полководцев и телохранителей стоял ближе всех к жертвеннику. От него не скрылись кривые усмешки греческих стратегов и в первую очередь Мнаситея. Только полководец Диофант был серьезен, понимая всю важность происходящего. Диофант был женат на родной тетке Митридата, ныне умершей, и во многом через нее приобщился к древним обычаям персидской знати. Он уважал персидских богов и в совершенстве знал персидский язык.

Приняв присягу у восьмисот вновь набранных Сузамитрой воинов, Митридат затем устроил смотр всему войску.

Верхом на коне и сопровождаемый свитой, Митридат объехал сначала плотные ряды конницы.

Почти семь тысяч всадников, разбитых на тысячи и сотни, на каурых, рыжих и гнедых лошадях стояли на равнине, приветствуя своего царя дружным боевым кличем.

Митридат с восторженной улыбкой озирал стройных тонконогих скакунов под яркими попонами, стоящих голова к голове, задерживал взгляд на чьем-нибудь панцире или начищенном до блеска шлеме, придирчиво вглядывался в посадку того или иного конника, разглядывал оружие. Конница всегда была гордостью понтийских царей.

Пешие воины стояли густыми шеренгами на обширном склоне пологого холма, сверкая на солнце медью щитов и шлемов, остриями копий, бронзовой чешуей панцирей.

Всего в пеших ратях было двадцать тысяч человек, из них четыре тысячи составляли греческие наемники.

Греческая фаланга выделялась среди разноплеменного воинства Митридата своей монолитной сплоченностью, гривастыми шлемами гоплитов, более длинными копьями и большими круглыми щитами, на которых пестрели эмблемы различных эллинских городов.

Митридат остановил коня возле фаланги наемников. Тысячи персов, армян, тибаренов и каппадокийцев не выглядели так грозно, как этот небольшой отряд эллинов, даже их равнение в строю бросалось в глаза.

Митридату захотелось посмотреть на маневры и перестроения фаланги. Он приказал Мнаситею вывести наемников на широкий простор объятой солнцем равнины.

Македонец повиновался с явной охотой, желая, как видно, поразить царя и его свиту отменной выучкой эллинских гоплитов.

Сначала фаланга наступала в сомкнутом строю с опущенными копьями под переливы флейт. Затем, повинуясь взмахам руки Мнаситея, наемники несколько раз перестраивались на ходу, образуя то плотный квадрат, то заостренный клин.

С какой-то непостижимой слаженностью фаланга размыкала ряды, образуя широкие проходы в своем построении, смыкалась вновь, действуя, как живой единый организм. Ни один из наемников не сбился при всех этих сложных передвижениях, нигде не было заметно толкучки или смятения. Все выполнялось четко и быстро: гоплиты действовали как заводные.

Особенно Митридата поразил маневр, при котором фаланга, наступавшая прямо на него, вдруг по команде развернулась на месте и двинулась уже в обратном направлении. Склоненные копья при развороте воинов дружно поднялись кверху и наклонились вновь уже в другую сторону.

В довершение всего Мнасихей образовал из фаланги ощетинившийся копьями круг, который по команде снова превратился в фалангу.

Все в свите Митридата наперебой восторгались столь непревзойденной выучкой эллинских гоплитов. И только Тирибаз мрачно хмурил густые брови да Сузамитра небрежно покусывал нижнюю губу. Оба презирали тактику греков, ставя превыше всяческих построений стремительный удар конницы.

Митридат, в душе изумленный не меньше остальных, обратился к Мнаситею, подъехавшему к нему верхом на коне: