Чтение онлайн

— Четыре. Но они существовали только в воображении моего предшественника.

— Подумать только, а ведь он был на хорошем счету в районе, — удивляется Елена Матвеевна.

Чему она удивляется, думаю я, разве не она только что рассказала мне про свой девятый «В»?

Я хотела выступить на том совещании, но мне не дали слова. И правильно сделали, что не дали. Разве на совещаниях доказывают свою правоту?

Впрочем, где бы я могла ее доказать? В кабинете у Пустовойтова?

Я только одному сейчас удивляюсь, что продержалась пять лет. Пять лет в роли белой вороны!

И еще эта история с Анной Ивановной Сосновой…

Однажды утром, когда я сидела в своем кабинете, ко мне вошел Семен Григорьевич Савицкий, преподаватель литературы, и молча положил передо мной общую тетрадь в дерматиновом переплете.

— Что это? — спросила я.

Семен Григорьевич покраснел. Краснел он смешно, начиная с лысины. В его глазах были решимость и нерешительность — одновременно. Мне стало неловко смотреть на него, и я начала листать тетрадь.

— Погодите, — сказал он. — Здесь нужны пояснения.

Он опять помолчал.

— Анна Ивановна Соснова — теща Пустовойтова, вы это знаете?

— Нет, — удивилась я. — Зачем мне это знать?

— Ирина Владимировна, вы замечательно смелый человек. Не перебивайте меня. Мне нравится, когда поди бывают смелыми. Я, знаете ли, не умею быть смелым.

— Что вы такое наговариваете на себя? Вы же фронтовик, артиллеристом были, я это знаю.

— На войне, знаете ли, многое было проще. Одно дело, когда перед тобой враг, и совсем другое дело, когда…

— Анна Ивановна Соснова? — засмеялась я.

— Напрасно вы смеетесь, — улыбнулся он, — вы еще не знаете, как это трагично. Впрочем, я как раз призываю вас посмеяться. В этой тетради собраны некоторые — я подчеркиваю, некоторые — курьезы, которыми Анна Ивановна пичкает учеников на своих уроках. Прочитайте.

Я открыла наугад какую-то страницу и прочла вслух:

— «Лермонтов отправился на Кавказ, где его ожидали кавказские пленники».

Семен Григорьевич усмехнулся:

— Вот-вот. Кавказские пленники. Смешно?

— «Выйдя за генерала, Татьяна была физически удовлетворена, а морально?» — прочла я следующую запись. — Как вы это собирали? Вы часто бывали на ее уроках?

— Я, знаете ли, несколько лет работал методистом, я обязан был бывать на ее уроках.

Он снова стал краснеть, начиная с лысины.

— Вы ведь сейчас спросите, говорил ли я с ней об этом. Ведь спросите?..

— Конечно, спрошу.

— Так вот, я отвечу вам: нет, не говорил. Зачем? Переучивать ее уже поздно, уволить ее все равно никто не уволит… Зачем? Помните, как у Козьмы Пруткова: «Если беда непоправима, смейся над ней».

— Но вы же пришли ко мне…

— Да, пришел. Я, знаете ли, подумал — вдруг беда поправима.

Я помню, как дома мы втроем — мама, муж и я — смеялись до упаду, до колик, до слез, читая эту тетрадь.

…Когда мы вконец устали от смеха, Кирилл, мой муж, спросил меня:

— Что же ты будешь делать?

— Я ее уволю, — храбро ответила я.

Я ее уволила только через год. Весь год я пыталась ее уволить, но она оказалась удивительно цепкой и наглой.

— Докажите! — говорила она мне, когда я обвиняла ее в безграмотности, в незнании. — Докажите!

— Да что тут доказывать, Анна Ивановна, я же сама сейчас на вашем уроке слышала, как вы сказали, что Грибоедов погиб в Турции.

— Ну и что?

— Он погиб в Персии!

— Ну и что?

Она была уверена, что я не посмею ее уволить. Должна же я была знать, чья она теща! И вдруг, собираясь летом в отпуск, она оставила заявление: «Прошу… по собственному желанию… в связи с уходом на пенсию».

Я сразу поняла, что это — Пустовойтов. Он решил, что со мной лучше не связываться, что вряд ли я отступлюсь и что лучше не связываться. И тогда же, по-видимому, решил, что школу закроет. Не сразу, но закроет.

За пять лет, что работаю в этой школе, в моей жизни все изменилось. Умерла мама. Ушел Кирилл. Надя, моя дочь, вышла замуж, и у нее родилась девочка, тоже Надя, Наденька. Моя внучка.

Одни приходят, другие уходят. Одни умирают, другие рождаются. Я не в силах удержать свою жизнь. Она сыплется, как песок из рук на черноморском пляже. Я вижу себя на этом пляже между двух своих Надежд, между дочкой и внучкой. Старшая сосредоточенно загорает, младшая возится, сопит, смеется, и я смеюсь вместе с ней. Каким жарким было прошлогоднее лето!

Я не в силах удержать свою жизнь, которая течет сквозь пальцы, как морская вода. Чтобы быть устойчивой, ей не хватает якорей. Якорем была мать, и вот ее нет. Якорем был Кирилл, и вот его нет. Как хрупко все, что меня окружает!

В школе тоже многое изменилось, это видят все, но как видят?

«Нет контингента, нет успеваемости… И что это за День Блока, когда вся школа отправилась на Волково кладбище, вместо того чтобы?..»

А мы радуемся, что в нашей школе нет «мертвых душ», что получить пятерку у нас трудно, а двойку легко, мы радуемся, что в День Блока, который мы объявили, наши ученики пришли в школу с женами, мужьями, привели своих друзей…

Мы радуемся, что Таня Савельева снова пришла учиться, хоть у нее теперь двое близнецов.

— Мне так скучно без школы! — сказала она нам. — Мы с мужем договорились, он будет меня отпускать.

— Трудно тебе придется…

— Ничего, Ирина Владимировна, я справлюсь!

Муж Тани — тоже выпускник нашей школы, он закончил ее в прошлом году — работает на мебельной фабрике. Сколько он для нас сделал! И сейчас, когда приходит, говорит:

— Если что починить, Ирина Владимировна, зовите меня!