Чтение онлайн

Но то, что произошло — произошло.

— Поцелуй меня, — прошептала Энн.

— Хорошо, — ответил я так же тихо. — Только это будет отеческий поцелуй.

— Ты еще мою грудь по-отечески поласкай — тогда это будет действительно хорошо, — продолжила она тем же шепотом, но уже подняв глаза на меня и протянув ко мне свои руки.

И земное тяготение уступило совсем иному притяжению.

Я сдавался в плен ее красоте, слабея и не сопротивляясь, понимая, что если люди не всегда находят оправдание своим поступкам, то оправдание своим слабостям — люди находят всегда…

…Энн оказалась разнообразной женщиной; и о том, какой она оказалась, можно было говорить только с восклицательными знаками…

…А потом мы молча лежали рядом, соприкасаясь кончиками пальцев, до тех пор, пока она, видя мое молчание, не спросила:

— О чем ты задумался?

— Мои мысли возвращаются к тому, с чего мы начали.

— К тому, что я была в мокром платье, или к тому, что я сняла его?

— Угадай?

— Угадаю, — Энн взяла меня за руки, переплетая их со своими руками.

— Не бойся. Я ведь уже взрослая.

— Я не боюсь. Но взрослой я тебе быть запрещаю.

— Что же мы будем делать?

— С тем, что было, или с тем, что будет?

— С тем, что есть.

— Ты понимаешь, почему мы стали любовниками? — спросила она; и я не задумался.

— Да, — ответил я, потому что понимал это.

— Почему?

— Потому что не захотели усложнять наши отношения.

Секс — самое простое и ясное, что может быть между мужчиной и женщиной.

Потому что в нем понятны и роли, и ответственность каждого.

Тот, кто считает иначе, наверняка думает, что труд шахтера непонятней, чем труд поэта.

— Верно, — согласилась Энн. — Нечего путать постель с судьбой.

— Да.

Тем более что иногда — это одно и то же…

— …Я знаю, что очень многие мои знакомые сказали, что я поступила глупо и зря сняла платье.

Кто-то посчитал бы мой поступок дурным.

— Так могли подумать только те, кто вообще ни на какой поступок не способен.

А мне твой поступок принес очень большую радость. — Я понимал, что все, что я говорю, на самом деле банально — так уж нас воспитали, что не научили даже тому, какими словами успокоить женщину, отдавшуюся нам.

И вместо того, чтобы продолжить говорить, я взял и поцеловал ее в губы…

…Некоторые поступки стоит совершать хотя бы для того, чтобы узнать: стоит их совершать или нет?

Мне куда интересней люди, делающие свои, пусть и ошибочные выводы, чем те, кто повторяет не свои мысли…

…Я вспомнил как на рассвете перестройки — слова, которое одни писали с большой буквы, а другие в кавычках, а иногда — сопровождая его проклятием, мне пришлось разговаривать о нравах молодежи с одной райкомовской дамой.

Об этих нравах ни я, ни она не имели ни малейшего понятия; но когда она сказала:

— Женщина должна мечтать прожить жизнь с одним мужчиной! — Так как райкомовская дама была толста, глупа и наводила на мысль о пожизненной девственности некоторых райкомовок, то когда она решила что-то прибавить к своим словам:

— И такая женщина.

… — Я вежливо прервал ее:

— Пусть примет мои соболезнования…

…Церковь зазвонила в свой очередной черед, подчиняясь неизвестным мне поводам; и под колокола Энн посмотрела мне в глаза.

Возможно, православие было одним из привычных векторов, но девушка, лежавшая рядом со мной, уточнила свое местоположение в системе общепринятых координат мужчина — женщина — Бог самым простым способом — задав мне вопрос:

— Я, по-твоему, грешница? — хотя с тем же успехом могла спросить: грешник ли я — по-моему?

— Ведь, наверное, кто-то мог назвать меня падшей женщиной.

Выражение «падшая женщина» никогда не было мне понятно — если бы женщины не «падали», кто бы вознес их на пьедестал, воспевая в стихах на всех языках мира.

Вопрос молодой женщины превратился для меня в экзамен освоения цивилизации, потому что ответ на серьезный вопрос — это ответственность за другого человека, которую отвечающий берет на себя.

С любой стороны, оценка людских грехов никогда не вызывала у меня вопросов и сомнений — вопросы и сомнения вызывала у меня оценка того, что называлось людскими добродетелями.

Мораль, вообще, — дело поколенческое.

Это мера того, что эпоха считает нормальным.

Когда-то было вполне моральным сжигать живых людей на костре.

Потом — расстреливать за «левый уклонизм».

Нормальным было применять иприт, создавать атомную бомбу и торговать оружием.

Мы, посткоммстроители, своей морали так и не создали и даже не задумались о том: утверждение морали — это рассадник нравственности или западня для нее?

А если и создали нечто себе в оправдание, то сами не знаем — мораль ли это: врать с экрана телевизора или на выборах — уже морально, а переспать с девушкой все еще — нет.

И здесь смущала одна деталь: те, кто говорил, что секс это грех, и те, кто говорил, что выборы у нас честные — были одними и теми же людьми.

С другой стороны, для меня до сих пор большой вопрос — что аморальней: ложиться с женщиной в постель или быть мужчиной, с которым женщина лечь в постель не захочет?

Все эти мысли промелькнули в моей голове быстро и сумбурно, как перемотка старой киноленты в обратную сторону; и, возможно, портретируя хаос своих мыслей, я ответил ей на совсем не ее вопрос: