Моё – Ей, Бальмонт Константин Дмитриевич (Гридинский)

Моё – Ей

на обложку

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт:

Полдень

Высокий полдень. Небо голубое. Лик ястреба, застывшего вверху. Вода ручья в журчащем перебое, Как бисер, нижет звонкий стих к стиху. Среди листвы умолк малейший шепот. Мир солнечный, а будто неживой. Лишь издали я слышу спешный топот, Куда-то мчится вестник верховой. Откуда весть? Из памяти давнишней? Быть может, час – обратный начал ток? Я сплю. Я мертв. Я в этой жизни лишний. В гробу сплетаю четки мерных строк. Но, если я навек живыми, ныне, На дальней грани жизни позабыт, Ко мне стремится тень былой святыни, И ближе, ближе звонкий стук копыт.

Богомолка

К нам приходила богомолка, Чтоб ночевать и снова в путь, Как будто маленькая пчелка К нам залетала отдохнуть. Она была совсем юница, Земных узнала мало дней, Но роковая огневица Вонзила жало в сердце ей. Но, сердцем воспринявши жало И в черный кутаясь платок, В свой юный дух она впускала Лишь светлый дум и чувств поток. Весь лик ее был лик счастливый, Улыбка добрая была, Как от цветка пасхальной ивы К нам прилетевшая пчела. Всем в доме было так привольно Смотреть на милое лицо. И вот, простившись, богомольно, Она ступила на крыльцо. Она, ища свой звонкий улей, Исчезла в солнечных лучах. А в пламенеющем июле Гроза сгущалась в небесах.

Топь

В сквозном теченьи мглы трясины вязки. Как призраки болотные кусты. И греза ткет слова бессвязной сказки Из шепчущей давнишней слепоты. Цветут цветы, склоняясь к влажной яме. В прудах мерцает между кочек медь. Здесь спит, прикрыв цветными лоскутами, Безглазый дух, желающий прозреть.

Ночное гульбище

Воркует воркованьем беса В ночи голодная сова. Из мглы кустов, из глуби леса, Роятся шаткие слова. Собрались в зыбкое кружало Тринадцать шепчущих осин. Слагают сказку без начала, И без конца рассказ былин. А сторонясь большой дороги, Косится в ветках острый зрак, И Леший, вывернувши ноги, Из сосен вьет себе колпак.

Леший

Тропинкой лесною Иду я один, Но Леший за мною В лесу властелин. Зареял, задеял, Косматый, сырой, Мечту мне обвеял Зеленою мглой. Он пляшет и машет, И пляс его – скок, Все небо распашет Взметнув уголек. Забросил он шапку, И облако – вот, Туманов охапку Швырнул в небосвод. И серые сохи По небу пошли Глубокие вздохи От целой земли. Туманные глыбы, С застывших болот, Как длинные рыбы, Плывут в небосвод. Он свистнул по лесу, Деревья – как хор, Качают завесу, Зеленый убор. Где небо, не знаю, Не знаю, где лес. Иду я по краю Гремящих чудес. И красные птицы Собрали совет, И брызжут зарницы Рассыпчатый цвет. И Леший хохочет, Услышавши гром, Хлестнуть меня хочет Своим рукавом.

Каженник

Я каженник, я лешим обойденный. Лукавый шут с зеленой бородой Обвеял вихрем. Стал мой разум сонный. И сел я над недвижною водой. Идти? Искать? Напрасная забота. Дорога приведет меня кругом Сюда же, где зацветшее болото Где лешачиха бродит с лешаком. Они смеются. В их глазах раскосых Качается лесная темнота. Потупя взор, ищу в вечерних росах: Быть может, там засветится мечта? Кто я? Где я? И сам теперь не знаю. Я позабыл, где мой родимый дом. Гул уханья идет от края к краю. И есть ли край? Бескраен лес кругом. Вдруг захохочет, вдруг заплачет кто-то. Идет мужик с котомкой. Где мужик? Лиса в кусте. От сонного болота Восходит пар. И выпи слышен крик. Мне все лесное знахарство знакомо. Я сам – другой. Я светлый, молодой. Но я не тот, которым был я дома, Я стыну над болотною водой. Здесь воздух лишь бесовским действом тешим. Звук мягких лап, и зверь до зверя шасть: Играет в карты Леший с младшим лешим На зайцев, чтобы гнать их волку в пасть.

Околдованный

Огулял меня Леший в лесу, Очертил меня знахарь зеленый. Чуть увижу небес полосу, В оба уха бросает мне звоны. У деревьев закидистый звон, Не похож он на наш колокольный. Кто захвачен, качается он, Над самим над собою не вольный. Я направо качнусь – и стою, Я налево качнусь – и блуждаю. Разрешит ли кто участь мою, Иль прикован к лесному я краю? Я к стволу – и хлестнула сосна, Я к другому – слепит меня ива. И лесная звонит глубина, И травинки звенят торопливо. Я скрепился, иду напролом, Муть с ветвей, из зеленых кропилен. Я очнулся в болоте немом, Только сзади мне ухает филин.

День ли? Ночь ли? Что же это? К кочке с кочки шаткий путь. Пламя заревного цвета. Не пожар ли где-нибудь? Нет, мгновения считая, Месяц высчитал свой час. Не луна взошла златая, А огромный красный глаз. Круглый, огненный, кровавый, Перемешан с тусклой мглой. Свет неверный и лукавый Над болотною землей. Все же вижу, точно сонный Из далекого окна, Как дрожит уединенный Слой над жижей зыбуна. Этот слой травы на глыбе, Недоступной для ноги, Точно зверь, что всплыл из зыби, Хочет глянуть, где враги. На спине его шерстистой Проступает седина. Весь он, мшистый и сквозистый, Явно с дьявольского дна. Грязно-серый кустик вьется, Это пьяная трава, Что бесплодницей зовется, А сама всегда жива. Вон звездится звездоплавка, Лихорадочный просол, Вон скрипучка, вон удавка, Вон хомячий усокол. Дымно-чахлый встал ракитник, Змееглаз глядит, шурша, И расцвел белокопытник, Двоелистная душа. Шаткий мир, где все изнанка, Не найдешь нигде лица. Но явилась Болотнянка, Дочь болотного отца. В царстве зыби мудроженка, Змееперевязь на лбу. Подошла, смеется тонко И велит мне жить в гробу. Вся болотная могила Заходила ходуном. Без церковного кадила Венчан я с болотным дном.

Я узнал, как дышат корни всех растений, Я узнал, что в топи, на болотном дне, Летопись хранится тысяч лет, ступени Храмов, восходящих к синей вышине. И когда вверху, в цвету, шумят деревья, Я, упавший в глубь глухого зыбуна, Знаю, что мое болотное кочевье Сменится другим, – и песня мне слышна.

Царьки лесные

Царьки лесные, они смешные, они чудные, как угольки, Тут засмеются, там обернутся, и вдруг зажгутся поверх реки. Вернутся в глуши, наденут лики, на каждом важен его убор. Один – как травка, другой – пиявка, тот – птичка славка, тот – мухомор. Тот землемером скользит по листьям, складной аршинчик зеленый он. Листок измерить – большое дело, во всем есть мера, везде закон. А та ведунья, что в далях луга, ширяя, смерит всю ширь лугов, Хоть не супруга, но все, летая, она подруга лесных царьков. А та – из стаи немых пророчиц – вся в сарафане из серебра. Зовут рыбешкой, зовут плотицей, зови царицей, давно пора. И не подумай, что две улитки свои засидки замедлят зря. Слюнявя тропку, они слагают псалмы во славу и в честь Царя, – Того, чьи слуги – царьки лесные, кем жив зеленый испод листа, Кому хваленье, благодаренье, и вознесенье, и высота.

Ощупь

Всеохватная ощупь зеленой листвы, Познающей всю сущность и ветра и света, Сребровлаги Луны, солнцепьяного лета, Бесконечности звезд по морям синевы, – Нет, не слон-исполин, не горячие львы Говорят о великой стезе мирозданья, А былинка одна, зыбь ее расцветанья, И всемирная ощупь растущей листвы.

Ночной путь

1 2 3 4 5 6 7 8 9