Чтение онлайн

— Простыл зверь! Как лечить надо?

А дядя успокоил меня:

— Вовсе он не больной. Если бурундук кашлять вздумал — значит, гроза скоро нагрянет!

И верно, дядя прав оказался: не успел я за собой калитку захлопнуть, как гром прогремел.

С той поры живой барометр не раз меня предупреждал: «Сегодня на рыбалку ходить нельзя — дождь будет»… А однажды я его не послушался и… весь до ниточки промок!

Скворцы прилетели в первые дни апреля. Один из них, черный, вертлявый, с кольцом на ноге, поселился у нас в скворечнике. Часами сидел на березе, стучал по суку клювом. Постучит-постучит, да и песенку вполголоса затянет.

— На твоего дружка Яшку, что к нам забегал, немного походит, — сказал дед.

Я пригляделся к птице — и верно. Так мы и прозвали скворца Яшкой. Ну и непоседа же он был! Когда грядки в огороде копали, Яшка прямо под ногами вертелся, жуков, червей подбирал. Потом взлетал на березу, давал концерт, а в конце его начинал по-собачьи лаять, дразнить старого дворнягу Валета.

— Семьей обзавелся, — грозил ему пальцем дед, — а все туда же, над собакой потешается!

Однажды я подошел к березе и услышал какой-то писк. Запрокинул голову, глянул на скворечник и догадался, что там вывелись птенцы. Сперва мне захотелось влезть на дерево и посмотреть скворчат, но я вспомнил слова дела: «Птицу на гнезде нельзя тревожить. Иначе она улетит навсегда». И теперь каждое утро я издали наблюдал за скворцами. Дней через десять птенцы подросли, и шуму от них стало больше. То и дело высовывали в леток свои желтые клювики. А Яшка со скворчихой совсем из сил выбились: каждые три минуты снуют туда-обратно. Теперь скворцу не до песен — настала горячая пора. Хлопот, как говорится, полон рот: нелегко прокормить большую семью.

Вот Яшка только что попотчевал прожорливых малышей.

Они успокоились и спрятались в своем доме. И мне тоже захотелось их покормить. Только как это сделать? Я понесся на кухню и притащил блюдце овсяной каши. Поставил его под деревом. И надо же — Яшка мигом спустился на землю и набрал полный рот каши. Я обрадовался, запрыгал и поделился новостью с дедом. Дед тоже улыбнулся: — Доброе дело сотворил. Скворец — птица трудовая, смекалистая.

Вскоре скворчата подросли и вылетели из гнезда. И Яшка со всем семейством подался в поле и не показывался до осени.

В сентябре к нам в сад вновь прилетели скворцы. Облепили яблони, вишни, тополя. Перед отлетом на юг птицы навещают родные места. Свистят, поют, гомонят, прощаются с летом. А один черный, вертлявый, с белыми крапинами скворец с кольцом на ноге отделился от стаи, уселся на шест и стал по-собачьи лаять.

Валет радостно взвизгнул — признал Яшку и вскинул передние лапы на плетень. А скворец попел вволю, потешил нас с дедом. Полетал над домом, над березой, сделал прощальный круг над Валетом, собрал всю стаю и направился в дальние края.

Однажды бежал я краем оврага и заметил, что в кустах, у барсучьей норы возится какой-то зверек. Шерсть на нем бурая, Мордашка темная. Уши стоят. Косолапый.

«Волчонок! — решил я. — Вот бы поймать!»

Подкрался и накрыл зверя курткой. А пока нес домой, волчонок мне все руки покусал по дороге. Такой злющий!

В доме у нас в ту пору никого из взрослых не оказалось, и я решил посадить забияку в сарай. А для надежности разыскал в чулане цепочку и привязал зверя в углу.

Первым явился дед, глянул на меня с порога и спрашивает:

— Чтой-то ты, милок, больно растрепанный!

— Да вот, — я заговорщически огляделся по сторонам, — волка поймал!

— Настоящего?

— Ага, — кивнул я. — Только маленького, волчонка.

— Где?

— В овраге у барсучьей норы.

— Как же ты его взял?

— Курткой накрыл! Видишь, все руки мне покусал.

Глянул дед, и правда: красные полосы в разные стороны идут — следы от зубов.

— А ну показывай! Где твой серый разбойник?

— Вон, — я распахнул дверь в сарай. — На цепи…

Дедушка лукаво усмехнулся в усы:

— Да вовсе это не волк…

— Щенок! — подсказал я.

— И не щенок, а плутовка рыжая!

— Как ты узнал, что лисенок? — наскочил я на деда.

— По хвосту! — спокойно пояснил дед. — И у лис, и у волков дети одинаковые — бурые, лобастые… Только у волчат хвост весь темный, а у лисят на конце белое пятно.

И впрямь, на кончике хвоста у моего зверя — белое пятнышко. Словно он хвост в сметану макнул.

Признаться, сперва я очень расстроился. Ведь я мечтал из волка сторожа воспитать. А теперь что будет! Разве станет лиса дом караулить? Но мы с дедом так решили: выучить ее и в цирк отдать…

Целый месяц я дрессировал лисенка: и по бревну водил, и служить заставлял, и лапу давать, и в кольцо прыгать. И такой смышленый оказался! Дам я ему куриное крыло поиграть, он и рад. Крадется к нему, съежится в комок, напружинится… и цап-царап. Побегает от стенки к стенке, поносит и давай ямку рыть — добычу прятать. А я доволен: прямо цирковой номер выходит!

И хитрый такой! Если кто-нибудь захочет крыло найти — лисенок от заветного места отбежит в сторонку, глаза прикроет и сделает вид, будто он тут ни при чем. Месяца через два собрался я лисенка в город везти. В цирк подарить. И вздумал накануне погулять с ним вечерком по опушке. А на ночь на цепь сажать не стал — пусть, думаю, на прощанье по сараю побегает.

Утром пришел, смотрю, а зверя нет нигде. Подкопал лисовин ночью ход под дверью и удрал в лес. Только хитреца и видели!

Возле колодца стоит высокая кудрявая береза. Дедушка сказал, что дереву около ста лет. С детства я привык к шелесту листьев и среди шума и трепета осин и тополей различал мягкий, застенчивый березовый шепоток.

В мае на березе поселился зяблик. Он пел на особицу раскатисто, звонко: то тенькал синицей, то гремел на весь сад, точно бил в маленький бубен. По утрам, заслышав голосистого певца, я выбегал в сад и здоровался с ним.

Осенью зяблик со стаей перелетных птиц откочевал на юг. И мне стало немного грустно: «Разве вспомнит он нашу березу. Ведь он улетает за тысячи верст!»