Чтение онлайн

К больнице, ее коридорам, лестницам и кофе-машине я привыкла, как к собственной квартире. Но я больше не могла все это терпеть. Запах, атмосфера, ежедневные драмы – я больше не могла всего этого выносить. Мне хотелось украсть Малькольма из этого места, отвезти его далеко-далеко, на пляж, к морю. Чтобы ветер растрепал его волосы, а бледное лицо осветило солнце. Среди медсестер были те, с кем я общалась равнодушно, но двоих я никогда не забуду. Мне случалось плакать у них на плече. Случалось посмеяться с ними вместе, чтобы потом чувствовать себя виноватой и злиться на себя.

Одна была мне особенно симпатична – Элиан. Молодая, не старше тридцати. Мне нравилось, как она купает Малькольма. Она делала свое дело ласково и умело. И разговаривала с моим сыном:

– Значит, мы наполовину инглиш, да, мой хороший? – Не прекращая намыливать мочалкой молочно-белую спину моего сына, она смотрела на меня очень серьезно, приподняв бровь, но глаза ее смеялись. – И как только твоей мамочке пришло в голову выйти замуж за англичанина?

Я отвечала в том же тоне, что мне слишком часто делали подобное замечание и можно было бы уже придумать что-нибудь поостроумнее. Тогда Элиан переводила вопросительный взгляд на Малькольма, как если бы он мог ей ответить, как если бы прекрасно слышал наш разговор, ласково гладила его по голове и шептала ему на ухо:

– Наверное, твоей мамочке никто вовремя не объяснил, что мы с англичанами – наследственные враги! Столетняя война, Жанна д'Арк и так далее… Но твоя мама ничего не поняла. Наверное, это была любовь. Она просто сильно влюбилась в твоего высокого, красивого и такого английского папочку. Ну, мое сокровище, что ты на это скажешь?

Мне нравилось думать, что Малькольм ее слышит, что ему нравится чуть хрипловатый голос этой молодой женщины, ее нежность, ее веселость. Когда же я начинала плакать, что случалось часто, даже слишком, Элиан обходила вокруг кровати, обнимала меня рукой за плечи – выверенный профессиональный жест – и говорила:

– Терпение, мадам! Вы должны быть сильной, должны крепиться ради него, ради вашего сына, и ради дочки.

И я выпрямлялась, улыбалась сквозь слезы и благодарила ее.

Моя дочка… Как Джорджия переживала эту бурю? Такая тихая, такая молчаливая. Она говорила немного, поэтому я в последнее время стала уделять ей слишком мало внимания. С моей стороны это было ошибкой. Однажды вечером Джорджия принесла мне свой школьный дневник, и там я прочла запись от учительницы. Она хотела со мной встретиться, причем срочно.

– Почему учительница вызывает меня в школу, дорогая?

Лицо моей дочери помрачнело, и она ответила:

– Я не знаю, мама.

На следующий день в обед я отправилась в школу. От учительницы я узнала, что Джорджия потеряла интерес к учебе. Ей стало трудно сосредоточиться, оценки становились все хуже. Она начала болтать на уроках, чего раньше не случалось. Я слушала в полной растерянности. Учительница со смущенным видом спросила, все ли у нас в порядке дома. Я рассказала о Малькольме. Наш сын уже месяц в коме. Мы недавно взяли Джорджию с собой в больницу. Увидев брата, она побледнела и долго ничего не говорила. Наверное, нам не следовало этого делать…

Учительница застыла от удивления.

– Вам нужно было предупредить меня и сразу же поставить в известность директрису! Какое несчастье, мадам, какое ужасное испытание!

– Да, – ответила я, – Вы правы. Я забыла поговорить с вами. Простите. В коллеже Малькольма это приняли так близко к сердцу… Я не подумала, что нужно уведомить вас, школу. Простите.

Понурив голову, я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Прости, моя Джорджия! Прости, что не подумала о тебе, о твоем горе, о твоем страхе! Прости, мой маленький белокурый ангел, моя прелесть! Прости! Мне вдруг до смерти захотелось обнять дочь.

– Я могу повидаться с Джорджией, мадам?

– Да, конечно. Она должна быть в столовой. Идемте, я вас провожу.

В тот день я поняла, что нужно больше внимания уделять Джорджии, поняла, какой обманчивой может быть сдержанность и каким глубоким страдание, даже если тебе всего девять лет. Джорджия страдала так же, как и ее отец, как и я.

«Georgia on my mind».

– Мадам Райт? Это Лоран.

Наконец-то! Я десять дней ждала этого звонка.

Я вздохнула. Наверное, он услышал этот вздох. И промолчал. Мне сразу все стало ясно.

Я спросила внезапно охрипшим голосом:

– Это не они… Я права?

– Да. Это не они.

Я закрыла глаза. Телефонную трубку я сжимала так сильно, что заболели пальцы. Эндрю с тревогой смотрел на меня.

– Но вы точно уверены? Откуда вы знаете? Как можно быть полностью уверенным?

Мой голос стал повышаться, срываться в крик.

Лоран ответил спокойно, чуть растягивая слова:

– Комиссариат Оранжа послал к ним своих людей. Секреев долго допрашивали. Мои коллеги все проверили. В тот день эти люди не выезжали из Оранжа.

– Но это невозможно! Невозможно!

Рука Эндрю опустилась мне на плечо. Он взял у меня трубку.

– Добрый вечер, это Эндрю Райт.

Это не они. Не Секреи. Теперь нужно все начинать с нуля. Я прошла в кухню, открыла холодную воду и сунула под нее руки. О чем говорят Лоран и Эндрю? Неважно. Это не они. Нужно все начинать сначала. Снова ожидание. Что делать? Ну что мне делать? Я не знала. Вода текла мне на ладони, а я стояла не в силах пошевелиться, устремив взгляд на раковину. Не они. Это были не они…

Хуже этих десяти дней ожидания не было ничего. Десять дней. Десять бессонных ночей. Врач с длинным лицом вызвал нас для разговора. Мы снова оказались в его маленьком кабинете, обстановку которого я уже знала на память. Снова этот ровный голос, этот внимательный взгляд. Врач сказал, что нам нужно быть готовыми ко всему. Нужно быть сильными. Состояние Малькольма не внушает оптимизма. Теперь он мог нам об этом сказать. Мальчик в глубокой коме. Нужно крепиться, крепиться ради нашего сына. Мы слушали его молча. Домой вернулись ошарашенные.