Молодость Мазепы
Шрифт:
— Да, так могло быть, но он дал слово в таком случае прислать кого-нибудь из своих людей, а гонца нет.
Слова Марианны напомнили Андрею, что Мазепа действительно давал такое обещание, это заставило его призадуматься. «Гм… в таком случае дело действительно не ладно, уж не погиб ли казак? — подумал он и тут же почувствовал угрызение совести, — вот человек может уже и с жизнью прощался, а он-то что думал на него.
— Я поеду завтра в Гадяч искать его, — произнесла Марианна.
Андрей встрепенулся.
— Ты, Марианна? В Гадяч? Да разве ты не знаешь, что если гетман Бруховецкий…
— Знаю, — перебила его Марианна.
— Послать кого-нибудь… узнать… разведать…
— Посылать теперь уже поздно, каждый день может стоить жизни, — возразила девушка.
В комнате водворилось молчание.
— Марианна, — произнес слегка дрогнувшим голосом Андрей, — скажи мне, почему тебя так тревожит судьба его?
— Он спас мне жизнь… он нужен для отчизны.
— И больше ничто, ничто, Марианна?
Девушка молчала. Андрей взял ее за руку.
— Марианна, — произнес он с волнением, — ведь ты знаешь… потерять тебя…
Марианна молча высвободила свою руку.
— Я должна спасти его… если бы это даже стоило мне жизни, — произнесла она тихо, но твердо.
В комнате водворилось молчание.
Несколько минут Андрей пристально глядел на девушку, не произнося ни слова.
Слышно было, как скрипели за окном гигантские сосны.
— Да, Марианна, ты права, — заговорил он наконец, — мы должны спасти его во что бы то ни стало, — он спас нам тебя, и что бы там ни случилось после, а мой гонор казачий велит мне спасти его. Если ты решилась уже уехать, Марианна, я еду с тобой и не отступлю от тебя ни на шаг!
Когда полковник узнал о решении Марианны, он сначала воспротивился ему. Да он сам думал послать отряд и попробовать вырвать Мазепу из когтей Бруховецкого, наконец он поедет сам в Гадяч, но она, Марианна, не должна туда ехать. Но когда старик выслушал все доводы и резоны Марианны, он должен был согласиться с нею, взявши с нее предварительно слово в том, что она не станет без толку рисковать собой.
На другой день полковник отобрал из своей компании двадцать самых сильных и отважных казаков, и Марианна с Андреем выехали из замка во главе своего маленького отряда.
Вечерело. На большой переяславской дороге подвигались не спеша к Гадячу два паломника. Один из них был уже почтенных лет монах, другой еще молодой послушник с бледным, красивым и строгим лицом. Видно, он был еще очень молод, так как на лице его не видно было никаких признаков растительности. Длинные черные одежды монахов были подтыканы и подтянуты ременными поясами, из-под них выглядывали огромные, порыжевшие и запыленные чоботищи. Одежды обоих путников были в пыли и в грязи, за плечами их висели котомки, а в руках были толстые, суковатые палки. По всему видно было, что они шли издалека. Иноки шагали. сосредоточенно и молчаливо.
Чем больше приближались они к Гадячу, тем чаще обгоняли их всадники, обозы и телеги, спешившие к городу. Наконец путники поравнялись с городскими стенами и вошли в «городскую браму».
Увидевши почтенных путешественников, «воротар», стоявший тут же у ворот и благодушно болтавший о том, о сем с проезжими и проходящими горожанами, почтительно подошел под благословение к старшему монаху. Монах благословил его.
— Откуда Бог несет, панотче, — полюбопытствовал «воротар».
— Ох, издалека, чадо, — отвечал нараспев монах, — от синего моря, от белого каменя, от самой святой Афонской горы.
Услышавши о пребывании монаха в таком священном месте, «воротар» почтительно и сочувственно закивал головой.
— Пешие!
— Пешие, чадо! Потрудились для Господа. А ты скажи нам, кто здесь, в граде сем, обретается из людей значнейших и «добреосилых», чтобы дал нам на недолгий час и пищу, и кров, дабы отпочила малость бренная плоть.
«Воротар» назвал несколько фамилий, между ними и Варавку.
— Так, так, вот к Варавке лучше всего и идите, — подтвердил он, — то человек богобоязный и странноприимный.
— Добро творит, чадо! Яко речено бысть: воздается тому сторицею, — отвечал монах, — но како пройти к нему, не ведаю. Не вем бо стогон града сего.
«Воротар» указал и разъяснил им дорогу, и монахи пошли, не спеша, по узким гадячским улицам. Наконец они остановились у дома Варавки.
Почтенный старичок сидел у своих ворот, но, увидав подошедших иноков, он почтительно встал с места и подошел к монаху под благословение.
— Благословение дому сему! — забормотал нараспев монах какие-то неизвестные слова и, кончивши их, обратился гнусавым голосом к Варавке. — Глаголаша о тебе, чадо, сограждане твоя, иже добр, милостив и странноприимен еси, отверзи же десницу щедрую и от нас, бедных иноков, в чине ангельском пребывающих, не пекущихся о мирском. Глаждем и жаждем, ибо плоть немощна.
Уразумевши из мудрой речи монаха, что они голодны и просят приюта, радушный старик бросился с восторгом исполнять их желание. Он ввел иноков в дом и только что было хотел пойти сообщить своей супруге о неожиданных гостях, как старший монах удержал его за рукав.
— Стой, Варавка! — произнес он совершенно другим, здоровым и молодым голосом. — Не торопись!
Варавка остолбенел от изумления. А монах между тем подошел к дверям, задвинул их на засов и продолжал тихо, но внятно:
— Мы от полковника Гострого; никто, слышишь, не должен знать о том, кто мы такие… Это дочь полковника!
Лицо Варавки просияло.
— Господи! — всплеснул он руками. — Честь-то какая мне, убогому… Так это ты, Марианна»? — и растроганный старик поклонился молодому иноку чуть ли не до земли.
Марианна поблагодарила его за такую радушную встречу, а монах продолжал:
— Да, это она. Но ты знаешь, что думает о нас Бруховецкий, а потому помни, что никто, ни даже жена твоя, не должны знать, кто мы…
— Умру, а не выдам! — прошептал старик.
— Добро, мы верим тебе, друже. Теперь же садись и слушай зачем мы пришли к тебе…