Молодость
Шрифт:
Во дворе нескладно торчал. Огрехов. Вероятно, он соскучился здесь от безделья, тяготился длинным днем и спокойной ночью.
Семенихин подозвал ординарца.
— Чего закручинился, старина? — спросил он с участием. — Небось на ребят захотелось взглянуть? Вижу, вижу… Я вот один — отца в пятнадцатом году задавило Прессом на заводе, мать умерла в Питере от голода, — но домой тянет. Ой, как тянет! Конечно, многие путиловцы, вроде меня, подались в иные края, а то и вовсе головы успели сложить. Однако часть товарищей осталась и теперь дерется с Юденичем. Не лишний был бы я среди них.
— Вы и нам нужны, товарищ командир, — сказал Огрехов.
Семенихин, опершись на костыль, думал. Мысли о родном заводе, о товарищах, о любимом городе тронули сердце. В такую минуту легко понять близкого.
— Далеко твои отсюда? — осведомился командир полка.
— Ежели пехом…
— Зачем же пехом? У нас есть поезда. Деньков пяток на оба конца хватит?
— Отпускаете? — встрепенулся бородач.
Мгновенно представилась ему картина встречи с детьми, крики радости, сияющие глазенки Варьки, Саньки, Польки… Но тотчас бледность прошла, как белая поземка, по обветренному лицу Огрехова. Он переступил с ноги на ногу, глуховато промолвил:
— Товарищ командир…. не надо…
— А почему?
— Не надо, — повторил Огрехов, боясь выдать неосторожным словом правду, мешавшую ему показаться в Жердевке.
Разговор прервал выросший на пороге штаба молодой статный военный, одетый в костюм цвета хаки и хромовые, начищенные до блеска сапоги. Отыскав светлыми, спокойными глазами командира полка, подошел твердым шагом, коснулся рукой козырька фуражки:
— Разрешите представиться: Жердев! Назначен к вам комиссаром.
Семенихин медленно поставил к стенке костыль и протянул руку, всматриваясь в лицо новоприбывшего,
«Ну так и есть — чистюлька!» — подумал он, невольно любуясь осанистой фигурой комиссара, напоминавшего ему кого-то из давнишних знакомых.
Потом в голове замелькали прошлогодние события московского мятежа левых эсеров; перестрелка на зеленых бульварах, огонь вражеского пулемета из окна и взбиравшийся по водосточной трубе человек с гранатой наготове…
— Э, да мы, брат, уже встречались! — воскликнул Семенихин.
Степан тоже узнал командира и, пожимая руку, улыбался.
Они и не заметили, как Федор Огрехов, схватившись за голову, опрометью бросился вон.
Глава тридцать третья
Мнение Деникина о собственном превосходстве над генералами остальных белых фронтов оправдалось.
Все усилия Колчака прорваться к Самаре, овладеть левым берегом Волги оказались тщетными. Этот незадачливый адмирал явно не годился в верховные правители России. Движение правофланговой армии на Вятку для соединения с англичанами, захватившими советский Север, тоже было приостановлено красными войсками. Колчак топтался некоторое время на месте и вдруг покатился назад, преследуемый Чапаевым, оставил Бугуруслан, Белебей, Уфу.
И хотя двадцать шестого мая Антанта снова заверила Колчака, что считает его своим уполномоченным «по восстановлению порядка в России», что готова помочь ему «посылкой боевых припасов, продовольствия и снаряжения», это уже не могло поправить дело. Белые армии на востоке распадались под ударами красных частей.
Торопясь восполнить неудачу Колчака в общих расчетах комбинированного удара, Антанта двинула на Петроград войска Юденича, стоявшие в пятидесяти километрах от северной столицы. Английский шпион Поль Дьюкс связался с контрреволюционными элементами, подготовляя восстания на пути белого генерала. Это ему частично удалось: двенадцатого июня вспыхнул мятеж на форте Красная Горка, вскоре к изменникам присоединился форт Серая Лошадь.
Но красноармейцы и вооруженные рабочие Питера, при содействии кораблей Балтийского флота, остановили врага на подступах к северной столице. Они подавили мятежные очаги и начали общее наступление против Юденича, громя и оттесняя остатки его войск к рубежам Эстонии.
На фоне этих жестоких неудач белого движения Деникин был единственным генералом, который одерживал победу за победой. Его армии — Добровольческая, Донская и Кубанская — отрезали Юг России и, после кровопролитного сражения, взяли Донбасс, лишив Советскую республику хлеба и угля. А в первых числах июля кавказцы под командованием барона Врангеля захватили прославленный героическими боями Царицын.
В Царицыне — этом «красном Вердене» — и решил Деникин созвать военный совет, чтобы торжественно, громко, пышно ознаменовать новый, финальный, этап своего похода на Москву. В комфортабельном салон-вагоне специального поезда мчался он из Таганрога к берегам великой Волги.
К приезду главнокомандующего Царицын расцвел веселыми толпами празднично разодетой буржуазии. По улицам фланировали горделивые офицеры с дамами и сытые, преуспевающие спекулянты. Столичная знать, аристократы высшего света, прибывшие сюда на крышах вагонов и пешком, теперь щеголяли в цилиндрах и кружевах, беззаботно пересыпая французские слова с русской речью. Родовитые отцы и мамаши вывели затененных модными зонтиками перезрелых девиц.
Рабочий люд, что недавно гулко шагал по мостовым, торопясь к Сарепте, под Кривую Музгу и Поворино на помощь красноармейцам, сейчас не показывался.
На вокзале Деникин принял рапорт Врангеля и поздоровался, с почетным караулом. Затем, сидя в автомобиле, окруженный всадниками конвойной сотни, поплыл среди шумных волн экзальтированной публики, упиваясь победой и славой. Коренастый шатен пятидесяти четырех лет, с беспокойными карими честолюбивыми глазами, при больших седеющих усах и маленькой бородке, он скорее напоминал богатого помещика, одетого в генеральский мундир.
Справа и слева ликующим прибоем вздымалось многократное «ура». В машину летели пучки белоснежных лилий, алые розы. Повсюду мелькали шляпки, кокетливые улыбки, предупредительно шаркали ярко начищенные сапоги, звенели шпоры и парадные сабли. И хотя главнокомандующий примечал какую-то искусно скрытую немощность в чрезмерно накаленной толпе, в изящной нарочитости ее веселья и блеклых тонах вырождающейся красоты, ему было приятно и радостно до слез. Он то и дело поднимал руку к фуражке с белой кокардой и отдавал честь.