Молодость
Шрифт:
«Так их… Так, Павел Михалыч! Спасибо!» — Степан пришпоривал коня, не спуская взгляда е приближающейся деревни.
Бордово-синие тучи скрыли закатное солнце. Простудной сыростью тянуло от ручейков, мерцавших в порыжелой осоке. Ветер вздымал конские гривы, свистел и кружился по голым холмам, швыряя…звонкую, как чистое золото листву.
«Давай, Жердев! Давай! — мысленно поощрял Октябрев, не отрываясь от стереотрубы. Он выждал, когда Степан перемахнул с разведчиками на огороды, и прекратил огонь. — Лихо пошли… Молодцы! Кто это впереди, на сером скакуне! Ведь Жердев на вороном…»
Но это был Степан на сером от пены Кобчике. Он врезался в отбившуюся группу марковцев, размахивая клинком. Один из них, в белой фуражке и желтом френче с наплечными ремнями, крикнул:
— Господа офицеры, стреляйте!.. Стреляйте, черт возьми!
Степану показались знакомыми и вытянутое ужасом лицо, и пропитый голос кричавшего. Он рванул повод, вздыбил Кобчика и, хотя марковец успел выстрелить из пистолета, полоснул клинком по белой фуражке…
«Взвод… под командой капитана Парамонова», — вспомнил Степан слова раненого кадета.
Однако встреча с бывшим хозяином-шахтовладельцем, знаменитым прожигателем жизни, заняла у Степана не больше минуты. Комиссар швырнул гранату в разбегавшихся врагов и поскакал между избами на большак.
Разведчики догоняли и рубили чернопогонников. Особой лихостью отличался Чайко, работавший клинком сильно и метко, будто шахтерским обушком. Раненный штыком в правую руку, он не выпустил оружия, а только бросил поводья и, схватив эфес шашки левой рукой, продолжал еще яростнее сражаться.
— Обоз, рысью! — скомандовал Степан, вылетев на большак, и тотчас определил по заскрипевшим подводам, что имеет дело с обыкновенными беженцами. — … Живее, мужики, иначе вам не выбраться! Чьи будете?
— Чернавские, сынок… из Чернавы, — отозвался испуганный пальбой дед, семеня за телегой в распахнутом зипуне. — А есть которые из Жерновца… Здоровецкие то ж, муравские…
— Да ну? Эх, родные… Степан заволновался при упоминании знакомых деревень, таких неизъяснимо близких, кровно связанных с его молодостью. Он вдруг понял, что с первой минуты осуществления своего плана надеялся увидеть здесь именно этих людей — соседей Жердевки.
— Рысью, рысью! — кричал Степан, то пуская коня в темноту, то осаживая, чтобы хлестнуть плетью какую-нибудь упиравшуюся клячу.
— Степушка… дитенок мой!.. — неожиданно донесся откуда-то из надсадного скрежетанья обоза старушечий голос.
— Мама!
В темноте наступившей ночи сливались все предметы, мешались звуки, но сын и мать безошибочно узнали друг друга. Степан прыгнул с седла, кинулся к возу. Он обнимал детишек, дрожавших от страха и радости, целовал мокрое лицо Ильинишны, которая судорожно гладила волосы, шинель, боевое оружие сына.
— Горюшко-то какое… свиделись на смертной дорожке… А где Николка? Жив ли сердешный?…
Степан услышал почти рядом, за избами, выстрелы и начал подтягивать оборванную подпругу.
— Я ведь заезжал… Где отец? Настя где? — спрашивал он в свою очередь, не успев ответить матери.
На большак вынеслись разведчики Чайко. Уцелевшие марковцы, опомнившись, брали штурмом деревню. Уже сидя верхом, Степан снова крикнул:
— Где отец и Настя?
Но Ильинишна теперь была уже где-то в середине обоза, и голос ее безнадежно тонул в грохоте колес, рёве скота, человеческом гвалте.
За деревней вражеские пехотинцы отстали. Однако вед обозом начала рваться шрапнель… Белые вымещали свою злобу за дневные неудачи на мирных беженцах.
В красноармейской цепи на большаке Степана с нетерпением ждал Семенихин.
— Не ваши ли, комиссар? — спросил он, подъезжая к товарищу и чувствуя его необычайную взволнованность.
— Наши… мать с ребятишками, — Степан слез с седла и ощупал коня в том месте, где пулей пересекло подпругу.
— А жена тоже здесь?
— Не знаю. Отца и Настю не видел. Да разве в этой кутерьме чего разберешь? — воскликнул Степан.
Он умолк, нащупав рукой что-то липкое и теплое… Кровь! Кобчик был ранен.
— А тут из штаба дивизии срочное задание, — заговорил Семенихин тише. — Понимаешь, некоторые эшелоны остались за мостом…
— За Крутыми Обрывами?
— Вот именно. Один возле станции — с боеприпасами. Его надо уничтожить. Приказано отрядить людей, желательно из местных… Задание опасное: кругом противник, ребятам придется рассчитывать только на собственные силы.
Степан вытер руку о мокрую шерсть скакуна.
— Из местных в полку никого нет, кроме меня.
— Ну, зачем же обязательно ты? — возразил Семенихин как-то нерешительно.,
— Нет, я поеду. Дай мне Терехова и трех разведчиков. Эх, жаль, Чайко покалечило…
И Степан начал готовиться в путь.
Глава четвертая
Через час Степан выехал с Тереховым и тремя разведчиками на юг. Даже местный житель мог заблудиться в ночном осеннем мраке, где ручей казался гладкой, утоптанной дорогой, кусты — гигантскими деревьями и овраги чернели, как заборы. Конские копыта разбрызгивали грязные лужи, скопившиеся в низинах; над головой ветер трепал обрывки дождевых туч.
Степан чувствовал сильную усталость, но мысль о каком-либо отдыхе не приходила ему в голову. Перед глазами возникали то мрачные артиллеристы, лишенные снарядов, то обоз беженцев и заплаканная мать с перепуганными детьми… Как жестока война! Она взрывает мирную жизнь, словно фугас, не разбирая правых и виноватых!
«Где же отец и Настя?» — снова и снова задавал себе вопрос Степан.
А может быть, Ильинишна умышленно не ответила ему, чтобы не причинять лишней боли? Ведь и сам он поступил так же, скрыв правду о Николке…