Молодость
Шрифт:
— Ну, правильно! Этот склад, понимаешь, наши перед отступлением не успели вывезти, а железнодорожники и напрятали себе оружия в укромное местечко. Красов дорогой признался: «Мне никак, говорит, умирать невозможно!» — «Да кому ж, отвечаю, охота умирать?» — «Не в том, говорит, причина. Общее дело из-за моей смерти пойдет в перекос… Было нас пятеро, которые место захоронения оружия знали, но вчера белые четверых прикончили. Один я теперь остался…»
— Беда-то! И как же потом обошлось? — торопил Николка.
— Обошлось, брат, очень удивительно… На войне всякое случается, но такого чуда я не ожидал. Думал: крышка, поплачет мать по сыновней головушке… Подводят нас конвоиры к овражку, щелкают затворами. Старший торопится — взглядывает на посветлевший восток. А напарник — молодой ефрейтор, озорник — вдруг приметил в сторонке неразорвавшийся шестидюймовый снаряд и к нему. «Погоди, Митрич, — кричит издали, — нельзя ли на этом поросеночке в рай улететь?» — «Не трожь! — командует старшой. — А то взаправду еще улетишь… Иди кончать большевистских апостолов!» — Но тут ефрейтор, надо полагать, стукнул нечаянно прикладом куда следует — блеснул огонь и грохнула земля… Мы попадали, в том числе и старшой. И сразу Красов навалился на него… Я тоже, конечно, помог, и Касьянов — прижали контрразведчика! Он вертелся, да скоро утих—Красов перекусил стервецу горло.
Бачурин умолк, будто сам не верил в чудесное спасение. Поправил на плече трофейную винтовку, строже и внимательнее стал смотреть вперед.
— Куда ж девался Красов? — спросил Николка.
— Ушел в Пушкарскую. Адрес нам дал: если, говорит, не удастся через фронт перескочить — работенка и здесь найдется!
Они шагали параллельно дороге, не удаляясь и не приближаясь к ней.
— Разыскать бы полк братки Степана, — мечтал вслух Николка. — Нам с Касьяновым пулемет дадут, а ты — в конную разведку…
— Врут, не достать им Москвы! — убежденно прошептал Бачурин.
Долго шли молча, занятые каждый своими мыслями. Николка тронул за рукав бачуринской шинели:
— Ты — рабочий?
— Я, брат, краснодеревец. Понимаешь? Что угодно сделаю из простой доски, — не без гордости объяснил москвич. — Но сейчас я должен драться с Деникиным! Мы его отполируем, будь уверен!
Подошли к одинокой избушке, черневшей на отшибе возле деревни Каменки. Остановились у колодца. И только теперь почувствовали, до чего всех мучила жажда.
Беглецы потянулись к бадье и… оцепенели. На высоком журавле качался удавленный человек.
Оглянувшись по сторонам, Бачурин постучал в окно бедной хижины.
— Что надо? — отозвался изнутри злобный женский голос.
— Тетенька, выйди на минутку.
Громыхнула щеколда. В приоткрывшуюся дверь высунулась голова молодой женщины. Заметив английскую шинель на Николке, она подалась назад, но Бачурин шагнул к ней и что-то промолвил вполголоса.
— Ах, господи… Заходите, — сказала женщина, подобрев. — Мой муж тоже, небось, вот так-то…
— У красных? — поинтересовался Бачурин.
— С нашими ушел. Разве ему можно остаться? Партийный. Вон его товарища схватили беляки и сразу — на веревку, — показала она в сторону колодезного журавля.
В избе было тепло, пахло щами и свежеиспеченным хлебом. Хозяйка зажгла керосиновую лампочку без стекла, прикрикнула на детишек, чтобы сидели тихо, и собрала бойцам поесть.
— Кушайте! Далеко вам еще шагать…
— Спасибо, молодайка. От угощения не откажемся. — Бачурин взял ложку, не спуская голодных глаз с дымящейся миски. — А щи у тебя славные. Вовек таких не едал!
Но только принялись за ужин, как на дороге заскрипели колеса и долетел громкий армейский разговор… Бачурин с Касьяновым выскочили в сени, захватив единственную винтовку.
— А ты чего сидишь, дите неразумное? — всплеснула руками хозяйка, кидаясь к Николке. — Белые идут сюда! Снимай одежонку-то и ложись на печку! Скажу: братенек заболел… Ложись скорей!
Она пихнула шинель — подарок Севастьяна — под печку, заложив ее дровами. Укрыла мальчугана на теплых кирпичах лоскутным одеялом! Расторопность женщины и какая-то исключительная находчивость удивили Николку.
На улице закричал человек, вероятно продрогший в дороге:
— Господин прапорщик, распорядитесь насчет закуски! Да чтобы эдакая настоящая—под градусы!
— Слушаю-с, господин полковник, — прозвучал молодой, ретивый голос.
Дверь в избу шумно распахнулась. На пороге остановился невысокий, хрупкий юноша в расстегнутой шинели, с шомполом в руке — символом короткой расправы. Лицо мятое, пьяное. На плечах — синие алексеевские погоны. Николка часто видел в обозе таких офицеров, которые догоняли свои полки, но думали больше о водке и закуске, нежели о предстоящем включении в строй.
— Эй, баба! — гаркнул алексеевец. — Сварить барана! Живо!
— Нету барана! Три паршивых овцы осталось—вся наша жизнь, — заголосила хозяйка.
Шомпол с треском опустился на стол.
— Не вой, дуреха! Нам некогда! Вари овцу, черт с ней, — приказал он.
Женщина умолкла, однако прапорщик видел по ее лицу, что она не хочет подчиниться. Тогда, желая показать власть и силу, перекосив рот скверным ругательством, барчук пошел на упрямицу, медленно поднимая зажатый в руке шомпол. Николка заметил, как темный ужас метнулся в глазах молодки, как в воздухе свистнула безжалостная сталь, и крик острой физической боли ударил по нервам…
— Силы небесные!.. Что я сделала ироду проклятому?
Алексеевец опустил руку, словно испугавшись собственного поступка. Но тотчас принялся ожесточенно бить, как бы вымещая на худенькой спине женщины свою минутную слабость. Он свистел шомполом, сек в клочья ситцевую кофту и белое обнаженное тело. Хозяйка упала возле загнетки. Страшно стало в избе, наполненной нечеловеческими воплями. А удары сыпались на плечи, на грудь, на растрепанную голову молодухи.
У Николки все спеклось внутри, замерло сердце. Ему казалось, что убивают его родную мать. Не помня себя, мальчишка рванул из кармана неразлучный наган и, высунувшись с печки, нажал тугой спуск.