Молодость
Шрифт:
«Пригожина»? Да это мой ночной попутчик!» — вспомнил Степан.
Из города прискакал связной штаба армии с приказом отходить на северную окраину Орла.
Оказывается, на Орловско-Кромском шоссе потерпела жестокое поражение дивизия, в составе которой дрался полк Семенихина. Враг захватил дивизионный обоз, артиллерию и много пленных. Штаб соединения тоже попал в руки корниловцев и был уничтожен.
Семенихин посмотрел на Степана, сильно прихрамывая, шагнул к нему. И, ничего не сказав, отвернулся.
Началась эвакуация раненых. В сумерках снялись с позиции два батальона.
Степан остался с батальоном Терехова и группой Севастьяна прикрывать отход полка.
От вокзала доносились звуки белогвардейского оркестра. В районе Курских улиц шныряла деникинская конница. По Кромскому шоссе маршировали офицерские колонны, прорвавшие к вечеру оборону на реке Цон, где доблестно дрался рабочий полк Медведева.
Надвигалась ночь, тяжкая и глухая, без единой звездочки в небе.
Глава двадцать третья
Догорал закатный багрянец осени, пошумливая сырым листопадом. Допевали прощальную песню журавли. Низко висело над темным лесом облачное небо, лишь иногда удивляя лучезарно-чистой синевой. Редко гостило в нем солнце, скупое и неприветливое.
С заметной расточительностью убывал день. Людей томила беспросветная копоть ночи. Свежел упругий ветер-сиверка. По утрам серебрилась тонкой резьбой ледяная оправа на ручьях.
Все бесприютней чувствовали себя партизаны в Гагаринской роще. Грустили, мучались без дела, оторванные от большого сурового мира, от родных семей и теплого угла. Приелась однообразная пища, наскучила звериная глухомань.
Фронт отдалился на сто с лишним верст, движение по большакам утихло, и боевые замыслы, что скрепляли дружный коллектив, оказались неосуществимы.
Теперь усиленно работала железная дорога. Круглые сутки оттуда долетали паровозные гудки, слышался тяжелый грохот бегущих поездов.
Настя подолгу смотрела с лесной опушки на красные «пульманы» и груженые платформы белогвардейских эшелонов. Встречала и провожала беспомощным взглядом, отлично зная их назначение… И ей становилось больно и страшно отсиживаться здесь, в лесной чащобе, когда Республика истекала кровью!
Во сне и наяву сопутствовал Насте живой, немеркнущий образ любимого Степана. Женским сердцем угадывала она его страдания в этой битве, которая сотрясала грозовым гулом истерзанный край.
«Милый, научи меня, что делать? — мысленно обращалась она к мужу. — Научи выполнить мой долг!»
Не раз подбиралась Настя близко к станции, выслеживала охрану, вынашивала опасный план внезапного налета… Но какой толк бросаться в огонь, если нет уверенности хоть на несколько часов нарушить пульс вражеской артерии, прервать связь тыла с фронтом? Толпы военщины всегда толклись на путях, не говоря уже о постоянной страже. Нет, надо искать другое решение задачи.
Однажды Настя пришла к Мягкому колодцу и увидела незнакомого мужика в худых лаптях, с недоуздком через плечо. Он пил воду, потный и усталый.
— Плохи наши козыри, молодайка, — сказал он, повернув голову на шорох Настиных шагов, и как бы даже обрадовался случаю выложить перед человеком свое горе. — Без лошади — разве я хозяин?
— А ты, дяденька, чей будешь?
— Из Воротынца! От реки Сосны, почитай, до самого Орла киселя хлебал… Белые в извоз туряли!
— Почему же ты пешком?
— Туда ехал на лошади! Обратно, гляди-ко, парой: левой, да правой… Убили коняшку! Снаряды на передовую линию заставили подвозить — в них и попало. От сбруи вот остался недоуздок, — показал мужик, не считая нужным упомянуть о собственном опасении..
— Сильные там идут бои? — спросила Настя.
— Упаси бог! Земля дыбом встает… Оглохли от грома— каждая кочка стреляет! И, поди-ко, ни одна сторона не может одолеть… Уперлись на месте — и все тут!
— Да ведь Орел белые взяли!
— Орел — особая статья… Изменой доканали! Мост взорвали позади Красной Армии — тогда и пришлось отступить! А взорвал-то жердевский Ефимка Бритяк, чтобы заслужить офицера…
— Откуда ты узнал? — Настя побледнела, губы ее дрожали. — Это правда?
— Люди говорят… Нипочем бы Орел не сдали, если б не измена!
Мужик снова наклонился к воде, встал, поправил на плече недоуздок.
— Так-то, молодайка… Без лошади — какой я, к лешему, хозяин? Опять придется в батраки… Эх, кручина-судьбина, горькая калина! Ну, прощай…
Однако Настя не слышала его последних слов. Шла по лесу без тропинки, в голове стучало горячей кровью:
«Мост! Мост! Мост!»
Ей представилась долина Оки, изломанное железо некогда стройных ферм, упавшее в воду… Бритяк! О, подлый изверг, злое кулацкое семя! Не добила тебя, окаянного, верная пуля! Всюду ты, ядовитая гадюка, жалишь и опять скрываешься неведомо где!
И вдруг Настя вспомнила Крутые Обрывы: каменную пропасть, с хрустальным перезвоном ручья на дне, тоненькую ниточку железнодорожного моста… Зажмурилась и перестала дышать. Драгоценнейшая из находок— смелая идея — ослепила ее, нетерпеливым жарким трепетом наполнила сердце. Вот оно—уязвимое место врага!
Если сумел Ефим Бритяк нанести удар в спину Красной Армии, то неужели партизаны останутся в долгу? Неужели упустят время, струсят, покроют себя позором?
Бессонную ночь провела Настя наедине с крылатыми думами. Они взвивались по-соколиному вольно и дерзко, будоражили душу, звали на подвиг. Не дождавшись рассвета, покинула землянку. Сидела у входа на пеньке, бродила по лесу, стараясь трезво оценить принятое решение, избавить святое, насущное от несбыточной мечты.
Вздрагивал дубняк в чуткой осенней дреме. Завозилась в кустах потревоженная сойка.
Настя разбудила Тимофея… Старик слушал невестку, насупившись. Не понять было: одобряет или хочет возражать? Ни разу с того дня, как из Жердевки передали весть о гибели Степана, не касались его имени в разговоре отец и Настя. Но каждый из них думал о нем все больше, все тревожнее. И сейчас, разговаривая вполголоса, они видели перед собой Степана, которому надо помочь или отомстить за него!
— Постой, дочка, спросонья не разберу, — прогудел Тимофей. — Сперва нам туда наведаться бы… Места, правда, известные, а поглядеть необходимо велика ли охрана? Приноровиться нужно…