Чтение онлайн

Он подтолкнул ее в спину, почувствовал, как она вздрогнула, ощутил знакомый запах свернувшейся крови. Гнев наполнил его, гнев на Альфгара и на себя. Почему я ни разу за эти месяцы не подумал, что они могут сделать с ней?

Лунный свет осветил нагую Годиву, идущую к постели, на которой лежал одурманенный сном ее муж. Удивленный гневный возглас из обитого тканью ящика слева. Мгновенно Шеф оказался рядом и посмотрел в лицо своему приемному отцу. Тот узнал его, в ужасе раскрыл рот. И Шеф крепко сунул ему меж зубов окровавленную рубашку Годивы.

Мгновенное сопротивление, рывки. Как гигантская пойманная змея. У Вульфгара нет ни рук, ни ног, но он напрягал мышцы спины и живота, чтобы перебросить культи через стенку, может, выкатиться на пол. Слишком много шума. Пары, спящие за полотняными перегородками, могут проснуться. Может, решат вмешаться.

А может, и нет. Даже дворянские пары учатся закрывать уши при звуках любви. И при звуках наказания. Шеф вспомнил окровавленную спину Годивы, вспомнил рубцы у себя на спине, подавил мгновенное отвращение. Колено в живот. Руки в самое горло просовывают рубашку. Завязывают концы за головой, завязывают еще раз. Годива, все еще обнаженная оказалась рядом, она протянула ему веревки из сыромятной кожи, которыми люди Альфгара обвязывали имущество на вьючных мулах. Они быстро обвязали ящик, не привязали самого Вульфгара, только сделали так, чтобы он не смог выбраться на пол. Шеф махнул Годиве, чтобы она взялась за другой конец ящика. Они осторожно подняли его с помоста и поставили на пол. Теперь он даже не сможет перевернуть ящик, поднять шум. Короткая борьба окончилась. Шеф сделал два шага к большой постели, посмотрел на спящего Альфгара. Рот у того открыт, слышен громкий храп. Все еще красив, подумал Шеф. Годива принадлежала ему больше года. Но у Шефа не было желания перерезать ему горло. Альфгар ему еще нужен. Для его плана. Но жест надо сделать. Жест облегчит выполнение плана.

Годива, уже в платье и накидке, взятых из ящика, куда их закрыл Альфгар, подошла к нему. В руках у нее были острые ножницы, а на лице выражение мрачной решительности. Шеф быстро схватил ее за руку. Он коснулся рукой ее спины, посмотрел вопросительно.

Она указала в угол. Вот они, связка березовых розог, свежих, еще не окровавленных. Должно быть, собирался использовать позже. Шеф выпрямил Альфгара на постели, сложил ему руки, сунул в них розги.

Потом подошел к освещенному луной Вульфгару, у того глаза были выпучены, в них непонятное выражение. Ужас? Недоумение? А может, сожаление? Откуда-то пришло воспоминание: они втроем, Шеф. Годива и Альфгар, еще маленькие, оживленно играют во что-то, кажется, игра заключается в том, что они берут побеги подорожника и по очереди бьют ими побеги других. У кого первым отскочит головка? И Вульфгар смотрит на них, смеется, бьет в свою очередь. Не его вина, что он стал хеймнаром. Он не бросил мать Шефа, хотя и мог от нее отречься.

Но он видел, и как его сын забивает его же дочь до полусмерти. Медленно, показывая Вульфгару каждое движение, Шеф достал из кошелька подвеску, подышал на нее, потер. Положил Вульфгару на грудь.

Молот Тора.

Двое молча выскользнули, направились в темноте к двери уборной, руководствуясь приглушенным звоном и скрежетом. И тут возникла проблема. Шеф не подумал об этом заранее. Благородная леди, воспитанная в роскоши. Есть для нее только один выход. Квикка и его товарищи могут выйти за пределы лагеря, защищаемые явно постыдным характером своего задания, а также ростом и походкой, безошибочными признаками прирожденного рабства. Он сам может взять копье и щит и сопровождать их, громко жалуясь, что тан опасается, как бы рабы не украли дерьмо, и потому послал его караулить. Но Годива. Ей придется ехать в тележке. В платье. А там уже труп стражника и двадцать ведер человеческого дерьма.

Он уже собирался объяснить это ей, сказать, что это необходимо, извиниться, пообещать счастливое будущее. Но она его опередила.

– Снимай крышку, – сказала она Квикке. Положила руки на грязный край тележки, перелетела внутрь, в выворачивающую внутренности вонь. – Двигайтесь, – послышался ее голос из глубины. – Тут воздух свежий по сравнению с двором короля Бургреда.

Медленно, со скрипом тележка двинулась по двору. Впереди, держа копье наклонно, шел Шеф.

Шеф посмотрел на окружающие лица – все враждебные, неодобряющие.

– Ты долго отсутствовал, – сказал Альфред.

– Надеюсь, она того стоит, – сказал Бранд, недоверчиво глядя на измученную оборванную Годиву в занятом у крестьянина платье, сидящую на пони за Шефом.

– Так не ведет себя предводитель воинов, – сказал Торвин. – Оставить армию, когда ей угрожают с двух сторон, и отправиться по личному делу Я знаю, ты пришел к нам, чтобы спасти девушку, но теперь... Не могла она подождать?

– Она и так слишком долго ждала, – коротко ответил Шеф. Он слез с лошади, слегка морщась от боли. Они ехали всю ночь и весь день. Впрочем, их утешала мысль, что несмотря на ярость Вульфгара и епископов, которые его все время подгоняют, Бургред еще в двух днях пути.

Шеф повернулся к Квикке и его товарищам.

– Идите на свое место в лагере, – сказал он. – И помните. Мы совершили великое деяние. И со временем вы поймете, что оно еще более великое, чем кажется сейчас. Я не забуду наградить вас всех. – Команда ушла, Хунд с ними, а Шеф снова повернулся к своим советникам. – Мы теперь знаем, где Бургред, – сказал он. – Он в двух днях пути и движется быстро, как может. Наших границ он достигнет на второй вечер от сегодня. А где Айвар?

– Плохие новости, – кратко ответил Бранд. – Два дня назад он подошел к устью Узы с сорока кораблями. Норфолкской Узы, конечно, не Йоркширской. И сразу напал на Линн в устье. Город пытался сопротивляться. Он в несколько минут разбил ограду и сровнял город с землей. Никто не остался жить, чтобы рассказать об этом, но это несомненно.

– Устье Узы, – повторил Шеф. – Двадцать миль отсюда. И до Бургреда примерно столько же.

Без приказа отец Бонифаций принес большую карту Норфолка, которую Шеф приготовил для стены своей комнаты. Шеф склонился над ней, размышляя, рассматривая разные места.

– Вот что мы сделаем... – начал он.

– Прежде чем мы сделаем что-то, – прервал его Бранд, – нам нужно обсудить вопрос, можно ли тебе доверять как ярлу.

Долго Шеф смотрел на него, смотрел своим одним глазом в два. Наконец Бранд опустил глаза.

– Ну, хорошо, хорошо, – сказал он. – Ты, несомненно, что-то задумал и, может, когда-нибудь нам расскажешь.

– А тем временем, – вмешался Альфред, – раз уж ты пошел на такие беспокойства, чтобы привезти леди, будет вежливо подумать, что ей теперь делать. Нельзя же оставлять ее стоять за палаткой.

Шеф снова осмотрел на враждебные лица, взглянул в глаза Годиве, полные слез.

«Нет времени на все это! – кричало что-то внутри него. – Убеждать. Уговаривать. Улещивать людей. Делать вид, что они важны. Они все колесики в машине, и я тоже! Но если они считают, что могут отказаться повернуться...» – Простите, – сказал он. – Прости меня, Годива. Теперь, когда я уверен в твоей безопасности, другие мысли заняли мою голову. Позволь представить тебе моих друзей...

Драккары шли по мелкой мутной Узе, западной границе территории ярла Пути, которого они пришли уничтожить. Сорок в линию. На некоторых кораблях пели. Корабли проплывали мимо зеленой летней местности, и лишь мачты и свернутые паруса виднелись с плоской равнины. Но на корабле Айвара молчали. Там знали время без песен, без отметки запевалы. К тому же, когда на палубе стоит Айвар Рагнарсон, всех, даже испытанных ветеранов, которые хвастают, что никого не боятся, охватывает напряжение.