Шрифт:
(Рассказы)
В темноте орали лягушки. Их страстное кваканье, бульканье, трели перекрывали и шум деревьев, и ровный, ставший фоном жизни, рокот реки, пенящей на камнях неглубокую, но стремительную воду. Но сейчас ночной гомон, так мучающий на юге приезжего человека, сливался в единый оркестр, а гитара, звеневшая у костра, солировала в нем, придавая мелодии определенность.
Сухие стебли плюща сгорали мгновенно и жарко, сидеть рядом с огнем было попросту невозможно, все отодвинулись в темноту, растворились в ней, лишь лица белели нечеткими пятнами.
Антон, подсев ближе к гитаристу, пел, напружинив до предела горло, стараясь как можно выше выводить звук:
По пустым площадям
Мы обнявшись идем…
Магна расположилась где-то позади, тьма полностью скрыла ее, оставался лишь голос — теплый и низкий, удивительно обволакивающий рвущийся тенор Антона.
— У меня для тебя… — звал Антон.
— У тебя для меня… — вторила Магна.
— Много есть нежных слов…
— Много есть теплых слов…
Эту песню они всегда пели вдвоем. Остальные молчали и слушали. Каждый раз Антону казалось, что замолкнет последний звук, но останется радостное чувство единения и близости, но едва песня кончалась, Магна словно отодвигалась от него, становилась непостижимо чужой.
Отцвела песня, опал костер. Лоза прогорает быстро. Народ начал разбредаться по палаткам. Хотелось бы посидеть у костра еще, но завтра рано вставать, расписание в экспедиции жесткое — в шесть утра надо быть в поле, поскольку через два часа после восхода растительно сырье собирать уже нельзя.
Антон тоже поднялся, огляделся и заметил на фоне темного неба черный силуэт. Чей-то фонарик, вспыхнув среди палаток, ослепил глаза, но Антон успел узнать Магну. Она медленно шла к дороге, извивающейся вдоль реки. Чертыхнувшись и прикрыв ладонью бесполезные глаза, Антон поспешил следом. Зрение постепенно вернулось, снова впереди замаячила тонкая фигура. Антон догнал ее, несколько шагов молча прошел рядом.
— Ну? — произнесла Магна.
— Хочу с тобой рядом пройтись, — сообщил Антон. — Можно?
— Нет.
— Я же не чего-то такого прошу… — начал оправдываться Антон.
— Чего-то такого я бы тоже не позволила.
— Почему? — ляпнул Антон и тут же осознал весь идиотизм своего вопроса.
— Знаешь, — сказала Магна, — а ведь твое имя тоже расшифровывается. «Ан» — частица отрицания, «тон» — и есть тон. Антон — человек лишенный музыкального чувства.
— Неправда! — запротестовал Антон. — Мы же так пели…
— Это там, на виду. Ты же прямой как рельс, потому и ведешь первый голос. А в жизни чаще нужны подголоски, только ты этого не умеешь. Одно слово: Ан-тон.
«Обиделась, — решил Антон, — за monstrum magnum. Болван я!"
Сколько раз уже подводил Антона невоздержанный язык! И сейчас — то же самое: сидели у костра, трепались, случайный разговор коснулся значения имен. А как миновать эту тему, когда рядом черноволосая красавица с таинственным именем Магна, в которую слегка влюблены и за которой слегка ухаживают все парни экспедиции, но на более близкие отношения не осмеливается претендовать никто?
Что значит имя Магна? Сразу вспомнили слово «магия», кто-то пошутил насчет «магмы» и вулканического темперамента. Но вмешался в разговор Антон, объяснил, что «магна» по латыни — великая, и привел нелепый пример: monstrum magnum — великий монстр, владыка чудовищ. А о себе с гордостью объявил, что этимология его имени не ясна. Короче, покрасовался, распустил павлиний хвост, и вот — готова обида.
— Магна, — позвал Антон, — да не сердись ты, ну, пошутил неудачно, а ты сразу дуться…
Никто не ответил — за секунду до того, как он начал говорить, Магна шагнула в сторону и растворилась в темноте мгновенно и беззвучно.
Антон беспомощно оглянулся. Никого. Вокруг бархатная тьма, редеющая к зениту, а позади как маяк багровое пятно кострища, да пара фонариков мечется по лагерю — студенты укладываются спать.
Теперь обида багровым маяком зажглась в груди Антона. За что, спрашивается, такая непруха? Да не влюблен он в Магну, не влюблен… Досадно другое — почему именно с ним происходит такое, проклятый он, что ли? Ни одна девушка ни разу не обратила на него внимания, не выделила среди остальных, словно он не человек, а так, статистическая единица. Неужели у него на лбу написано, что он не такой как все и достоин лишь насмешки?
Антон, сглатывая копящуюся в груди тяжесть, лез по склону. Он давно потерял дорогу, под ногами скрежетал щебень. Потом он ворвался в заросли, и колючки разом охладили пыл, разогнали огорчения и заставили думать о насущном.
Антон остановился, начал в растерянности осматриваться. Не было ни костра, ни огней, и реки не слышно, одни цикады разливаются в зарослях. Антон попытался брести наугад, надеясь выйти к реке и по ней спуститься к лагерю, но ветвь терновника остро мазнула по щеке, и Антон остановился, опасаясь лишиться глаз.
Оставалось звать на помощь.
— Эгей! — неубедительно крикнул Антон, но тут же понял, что дальше вопить не стоит, все равно никто не услышит. И отсутствия его в палатке не заметят, в крайнем случае решат, что прибился парень к соседкам, — Антон нервно усмехнулся, — это он-то!
— Гей!! — в отчаянии рявкнул он в темноту, но не услыхав отклика, уселся на жесткую землю ждать света.
То ли Антон умудрился в этих условиях задремать, то ли ночь просто выпала из памяти, но только вокруг неожиданно быстро посерело, обозначились пологие склоны, из темноты выступили кусты, появилась возможность видеть.
Антон поднялся, попрыгал, разминая затекшие ноги.
Местность вокруг была незнакомой, но Антона это не смутило. Еще ночью он решил, что следует спуститься к реке, а потом уж, по бережку добираться к лагерю. Вряд ли ночью он сумел умотать больше чем на километр. Антон направился вниз и, действительно, через пять минут вышел к реке. Вода привычно кипела на камнях, и Антон еще успел подумать, что речка здесь шире, чем у лагеря, хотя лагерь должен стоять ниже по течению.
Потом он увидел мост.