Морок
Шрифт:
— Королеву, конечно, у меня к ней срочное поручение.
Юноша очень удивился уверенности девушки, но не подал виду:
— Королевы сейчас нет, может ли кто-то заменить её для вас?
— Нет! Только к королеве. А когда она будет?
Вместо ответа флейтист скрылся в темноте строгих подвалов.
— Эй! А ключи-то? — крикнул Богдан ему вдогонку.
Маги немного постояли в ожидании, что юноша вернётся, и уже было собрались уходить, как вдруг услышали какие-то то ли шаркающие, то ли хлюпающие звуки.
— О! Явился — не запылился, — хихикнула Лея.
Но в проёме двери появилась какая-то новая фигура, не похожая на стройного подтянутого юношу с длинными вьющимися волосами.
— Да это ж ключник, — сдавленно проговорил Богдан. — Отдай ему ключи, Лея. И идём отсюда.
Лея сбросила ключи на землю к ногам старика, и маги поспешно ушли.
— А что, если не поспеем? Я так бабой свой век и прохожу? — волновался Иннокентий.
— Не боись, сынок, я на тебе женюсь, как честный человек, — ржал Казимир, хватая его за полные груди.
— Старик, а ты маму помнишь? — неожиданно серьёзно спросил Миролюб.
— Ну, — задумался Казимир. — Так сразу и не скажешь, бывает, помню, а, бывает, мне кажется, что то, что я помню, это не со мной было. Будто вот есть я, а есть мои воспоминания, а есть чужие. А где из них какие, того мне не понять никак. Так я стараюсь об этом больше не думать.
— А собака у тебя в детстве была? — снова спросил Миролюб.
— Была… Однажды… Она соседского ребёнка заела, а так хорошая была собака. Мы с ней в лес за грибами ходили, она, знаешь, гриб найдёт и лает, меня, стало быть, зовет. Хорошая была, только вот как звали её, не помню… Пытался много раз, но не помню. А ласковая была какая! Вот старый я стал, а всё равно, как вспомню, чуть не слёзы наворачиваются…
— Марья, — чуть помолчав, сказал Миролюб.
— Что? — переспросил Казимир.
— Марья! — повторил Миролюб. — Собаку звали Марья.
— Марья, — усмехнулся старик. — Кто ж так собак-то зовёт? Так людей называют. Вот для невесты моей или матушки моей имя бы подошло…
Казимир застыл на месте. Он стоял, раскачиваясь из стороны в сторону и беззвучно шевелил губами. Глаза старика бегали из стороны в сторону, будто бы он наблюдал за быстро сменяющимися картинами.
— Что с тобой? Казимир? — волновался Иннокентий.
Старик раскрывал и закрывал рот, будто что-то говорил. Глаза напротив были теперь плотно закрыты. Через некоторое время Казимир, будто кто заворожил его, застыл, он не двигал даже губами, просто стоял с раскрытым ртом, из которого вырывался жалобный хрип.
— Эй! Старый! Поддувало захлопни! Закрывай! Нанюхались!
Миролюб и толстуха резко повернули головы, готовые уложить обидчика на лопатки за то, что он так неласково обошёлся с их приятелем.
Однако, весь их пыл ушел тут же: перед ними стоял и нагло улыбался Иннокентий. Вернее, тело Иннокентия.
— Самому себя бить несподручно, — заметил Кеша.
— Согласен, — все ещё со страстью и готовностью подраться в голосе поддержал его Миролюб.
— Что? — продолжал издеваться Иннокентий. — Сломался, старый хрыч? Ты глаза-то открой! А то у тебя кожа сильно на харе натянулась. Глаза откроешь, и кожа по ряхе вниз сползет, рот, глядишь, и закроется.
— Да за что ж ты с ним так? — возмутился Миролюб.
— За что? А кто Кешку выкрал, как курёнка? И если б не я, не было б Кешки-то? Где б он был? А? Где, говорю, Кеша был бы? — он дал хорошего пинка под зад Казимиру.
Казимир, как стоял, так плашмя и рухнул с открытым ртом на утоптанную землю.
— Ну, вот, совсем сдурел, старина, — Иннокентий, кряхтя, пытался вернуть его в вертикальное положение.
— Он, кажется, про мать вспомнил, — попытался объяснить Миролюб.
— Про Машку-то? — усмехнулся Иннокентий. — Хорошая баба была, он её, гадёныш, камнями и закидал деревенским ребятам на потеху. А все она, Рогнеда ваша, тоску на Край нагоняла, издевалась над всеми. Мало ей было нас извести, она ещё и гадости чинила. Да что уж.
Казимир тем временем пришёл себя. По его запачканному пылью лицу пробежали две мокрые дорожки. Он прижался к толстухе, обнял её и зашёлся в рыданиях:
— Мама, прости!
Кеша пытался сначала отстраниться от старика, но потом уже, под давлением просящих взглядов путников и из жалости к старому хрычу, сдал ему свою широкую грудь. Даже пытался гладить по голове. И, откуда что берётся, начал как-то покачиваться и приговаривать:
— А-а-а, а-а-а…
— Моя королева! — громким шёпотом звала лекарская жена Евтельмину. — Моя королева! Я нашла!
— Королевы тут нет, разве ты не знаешь, дитя моё? — перед женщиной стоял одетый в чёрный плащ с капюшоном мужчина. Судя по голосу, можно было предположить, что он не настолько и стар, чтобы годиться в отцы лекарской жене и позволять себе такие обращения.
— Да? А вы откуда знаете? Кстати, я вряд ли сойду за вашу дочку, — хихикнула женщина.
— А я тут всё знаю, — пробасил человек в капюшоне.
— Хм, — пожала плечами лекарская жена. — А флейтист сказал, что она тут…
— А я говорю, что её тут нет.
— Тогда где же она по-вашему? И насчёт вашего «я тут все знаю». Этого знать не может никто. Я, к примеру, тут, а вы меня не знаете.
— Ну, — усмехнулся мужчина. — У нас ещё будет время познакомиться…
— Нет, уж извините, я замужем и с кем попало в темноте знакомиться не собираюсь! — нарочито уверенно объявила лекарская жена, пытаясь показать, что нисколечко не боится странного незнакомца.
— Нет, уж это вы извините, — угрожающе прошипел мужчина в капюшоне. — А знакомиться нам с вами всё равно придется…