Моролинги
Шрифт:
— Он как-нибудь объяснил, куда делись капсулы?
— Он сказал, что рассыпал. Кажется, его кто-то подтолкнул, случайно…
Сердце вот-вот готово было выпрыгнуть. Неужели Шеф вычислил убийцу не выходя из кабинета.
— Доктор, пожалуйста, постарайтесь вспомнить, кто его подтолкнул?
Гельман помотал головой.
— И вспоминать нечего. Он не назвал имени.
— Ну а хотя бы когда?
— Он сказал «вчера вечером». Я был у него в среду утром. Следовательно, это произошло во вторник вечером, вероятно, перед арестом. Не удивлюсь, если капсулы рассыпала полиция, когда обыскивала… — он замолчал.
— Что, доктор, что? — терял терпение я.
— Бар. Кажется, он сказал «вечером в баре»… Да, «вчера вечером в баре». Я тогда заметил, что ему не следует пить, а он ответил, что у него была встреча…
— Но имени он не назвал.
— Нет, не назвал. Вы полагаете, та встреча в баре имеет отношение к убийству?
— Такая вероятность существует.
— Но вы сказали, что капсулу с ядом подбросили в тот пузырек с лекарством, который я передал ему в изоляторе.
— Мы пришли к выводу, что первоначально яд оказался в предыдущем пузырьке. Убийца мог нарочно подтолкнуть его руку, когда он принимал лекарство. Капсулы рассыпались, убийца сначала стал помогать их собирать, что дало ему возможность подменить капсулу, но, если капсулы выпали, скажем, на пол, или, тем более, на землю, Эппель не стал бы их использовать. Убийца, подбросив отравленную капсулу непосредственно в пузырек, возможно, сам убедил его не использовать рассыпавшиеся капсулы — из гигиенических соображений. На следующий день Эппель берет у вас новую порцию лекарства и пересыпает оставшиеся капсулы в новый пузырек. Поэтому отравленную капсулу он принял лишь девятнадцать дней спустя. Если бы отравленная капсула находилась в старом пузырьке до того, как Эппель его уронил, то с большой вероятностью, эта капсула оказалась бы на полу — или на земле. Скажите, лекарство он должен был принимать вечером?
— Не имеет значения. Важно соблюдать режим, принимать лекарство строго регулярно. Алфенон разрабатывали на Земле, поэтому доза лекарства в одной капсуле рассчитана на двадцать четыре стандартных часа. Я рекомендовал Эппелю использовать стандартный календарь — так легче соблюдать график, когда много путешествуешь.
— Вот видите, все сходится. Сходиться, если только он вам не солгал. Он мог, например, принимать несколько капсул за раз — это ведь наркотик — а вам сказал, что капсулы рассыпались.
— Алфенон — не наркотик. Но он, действительно, злоупотреблял… Но это было раньше, потом я убедил его, что одной капсулы в сутки вполне достаточно. Чтобы алфенон оказывал лечебное воздействие, а не временное, его нужно принимать регулярно, но по одной, только по одной капсуле в сутки.
— Проще говоря, вы ему поверили.
— Да. Я всегда могу определить, когда пациент меня обманывает. Иначе, я бы здесь не сидел.
— Убедительно. Из ваших слов следует, что Эппель мог переборщить с дозой, но ни в коем случае не пропустить прием лекарства. Скажите, легко ли заменить содержимое капсулы?
— Не сложно. Убийца должен был аккуратно разъединить половинки оболочки, высыпать алфенон, засыпать яд, потом снова соединить половинки, для надежности склеив их каким-нибудь медицинским клеем.
— Исчерпывающе… Из-за чего Эппелю прописали алфенон?
Гелман почесал дужками усы.
— Этого я не могу вам сказать.
— Врачебная тайна?
— Да, хорошо, что вы понимаете. — Немного подумав, он добавил: — Я не знаю, ищите ли вы убийцу, или, наоборот, помогаете ему.
— Помогаю?! — возмутился я. — Я чуть ли не назвал вам имя убийцы! Как бы я мог ему помочь?
— В моей практике был такой случай. Произошло это шесть лет назад. Одного моего пациента нашли мертвым. Тоже, кстати, отравление. Полиция считала, что его убили. Они даже арестовали убийцу. Но адвокату удалось узнать, что жертва имела суицидальные наклонности, он раздобыл соответствующие медицинские документы и на суде сумел убедить присяжных, что произошло самоубийство. В итоге убийца вышел на свободу.
— И его имя… — я хотел подтолкнуть Гельмана к более конкретным фактам.
— Это уже не важно. Его потом осудили за другое убийство.
— Хорошо то, что хорошо кончается… — вырвалось у меня не совсем кстати. — Вернемся к Эппелю. Он был склонен к суициду?
— Без комментариев.
— Послушайте, если я сейчас уйду ни с чем, то через десять минут здесь будет полиция. Они потребуют у вас все медицинские документы во-первых, потому что речь идет об убийстве пациента, во-вторых, потому что сам пациент уже не раз привлекался к суду. С меня же достаточно устного объяснения. Я понятно излагаю?
Гельман оставил в покое оправу, поднялся с кресла, подошел к окну и приоткрыл одну створку. Кабинет наполнился морозным, свежим воздухом. В руке у доктора откуда-то возникла маленькая сигарка, он стал ее не спеша раскуривать, выдыхая дым навстречу сквозняку.
— Надеюсь, это табак.
— Табак, — сказал он не оборачиваясь.
Сдается мне, моролинги нас угощали кое-чем покрепче.
Гельман стал говорить, выдыхая слова вместе с сигарным дымом. Сквозняк донес до меня его голос:
— Приблизительно полгода назад Эппель стал жаловаться, что стоит ему задремать, как на него наваливается один и тот же сон. Ему снилось, что он начинает молодеть… Как при обратной перемотке, быстро проносится юность, детство, потом все вокруг темнеет, он возвращается в лоно матери, становясь зародышем, и начинает таять в буквальном смысле слова — клетка за клеткой. Он исчезает так, будто и не существовал вовсе. Это хуже смерти, говорил он.
— Почему хуже? — удивился я.
— Забвение хуже смерти. Но ничто не забывается из того, что когда-либо существовало. Только обращенное время избавляет окончательно, навсегда, — сказал он уверенно, выкинул едва начатую сигарку и закрыл окно.
В комнате чувствовался запах табака. Я ему об этом намекнул, он снова приоткрыл окно.
— Пусть проветрится.
Гельман вернулся к столу. Я сказал:
— Все-таки я не совсем понял. Бенедикт боялся забвения тире исчезновения, или наоборот, хотел этого?
— Вы забыли еще об одном варианте, — ответил Гельман, направив на меня дужки очков как рога. — Он мог и хотеть и бояться. Собственно, эта амбивалентность и могла вызвать невроз. Более глубокие причины, к сожалению, остались для меня не ясны.
— Ну а предположения у вас есть?
Гельман с грустью посмотрел на приоткрытую створку. По-моему, он сожалел, что так быстро расстался с сигарой.
— Бенедикт был трудным пациентом, — он как бы оправдывался за то, что не в состоянии дать точный ответ. — Я предполагаю, что бессознательно он испытывал страх перед предопределенностью, детерминированностью нашего мира. Сделав однажды какой-то выбор, мы, порою, не в силах избежать последствий этого выбора. Единственный способ сойти с колеи — это вернуться назад, в точку выбора и там, в той точке, сделать другой выбор. Вернуться назад означает обратить время. Иными словами, Бенедикта мучила совесть за однажды принятое решение.