Морпехи
Шрифт:
Мы откорректировали план. Сначала полетим в Баграм, а затем — в Джелалабад.
С каждым часом наша долгожданная операция переходила из статуса «вероятной» в статус «возможной».
Канун Рождества я провел с Патриком на мессе около взлетно-посадочной полосы. Почти стемнело, около двух дюжин солдат стояли вокруг импровизированного алтаря. Он был сделан из ящиков с патронами и накрыт пончо.
«Полагаю, что многие из вас более грешны, чем мои обычные прихожане, но в данных обстоятельствах это не имеет никакого значения, правильно?»
Мы пели «Silent Night» и «О Come, All Ye Faithful». Я закрыл глаза и мысленно отправился за десять тысяч километров отсюда, домой. Я представил, как моя семья тоже сейчас поет со мной эти псалмы. Потом все пойдут в китайский ресторанчик — это наша старая традиция, а затем на вечеринку — больше чем двадцать лет подряд мы встречали Рождество именно таким образом.
Месса закончилась. Было темно. Мы с Патриком вместе пошли обратно. Все время мы были так поглощены операциями и взводами, что редко находили время для простых разговоров.
«Как ты?» Он сказал фразу, как будто хотел получить нормальный ответ, а не какую-нибудь стандартную реплику типа «отвяжись».
«Я весь разбитый, чувак». Я рассказал про все, что у меня накипело на душе, про всю сдерживаемую обиду: рассказал про то, как меня раздражает сидение и ничегонеделание, рассказал, что мне совсем не по-, нравилось, как мы убегали от команд с реактивными гранатами, что мне не понравилось, как командир оперативного отдела обошелся с моим взводом, постоянное недосыпание, неразбериха с миссией в Тора-Бора. Я носил маску мужества на лице перед взводом и капитаном Уитмером так много недель, и было таким облегчением рассказать Патрику про все, что меня гнетет.
— Сейчас лучше себя чувствуешь? — спросил он с улыбкой, хотя отлично знал ответ.
Мы пожали руки, пожелали друг другу счастливого Рождества и пошли к своим взводам.
Рождественский восход был ясным и холодным.
Конфеты и мини-бутылки «Табаско» из индивидуальных пайков свисали с ветвей. Даже подарки были. Всю предшествующую неделю морские пехотинцы откладывали из своих пайков кто сыр, кто круглый фунтовый кекс. Минометная секция с пышной церемонией вручила мне потрепанный порножурнал. Я тоже пришел не с пустыми руками и вложил в руки штаб-сержанта две банки табака «Copenhagen».
Когда я вернулся в башню, Джим стоял с коробкой в руках и в его взгляде читалось отвращение. К коробке была прикреплена рождественская открытка от командира ВМФ США на Среднем Востоке. Она была адресована «Взводу морских пехотинцев США, Кэмп Рино, Афганистан». В коробке лежали две дюжины поп-корна для микроволновки, электрический вентилятор и романы Джекки Коллинз с названиями типа «Голливудские мужья» и «Мир полон женатых мужчин».
«Брат, — сказал он, увидев, что я поднимаюсь по лестнице, — у тебя когда-нибудь возникало чувство, что никто понятия не имеет, чем мы тут занимаемся?»
На следующее утро меня вызвали в оперативный центр на инструктаж. Наша миссия в Тора-Бора была отменена. Американские войска не будут принимать в ней участия, ею займутся наши афганские союзники.
Вернулся в башню. Рассказал Джиму новость, он бил кулаками о стену от досады. «Черт, трусливое решение. Человеческие потери? А что тогда, на хрен, произошло 11 сентября? Это наш шанс добраться до ублюдков».
Я был с ним полностью согласен, и штаб-сержант думал так же. Он слышал, как мы орали в башне, и пришел выяснить, что случилось. «Афганские союзники? У нас нет афганских союзников. У нас есть афганцы, которые сделают то, что мы им скажем, если это принесет им выгоду и если мы им за это заплатим. Бен Ладен пожертвует им козла и убежит».
Нам сказали готовиться к возвращению на корабль.
Первой покинула лагерь рота «Чарли», затем «Альфа», разведка и разведка с малых высот. К 3 января 2002 года Рино практически опустел.
Осталась одна рота «Браво».
Капитан Уитмер дал нам с Джимом указание оставаться в башне и не снимать минометчиков с караула, пока самолет не опустится на землю. Мы сканировали горизонт во всех направлениях — никаких движений.
«Это место мертво, как хренов ад», — сказал Джим и выкинул маленькую бутылку от «Табаско» в песок.
«Ну, не скажи, было бы здорово вернуться как-нибудь и взорвать тут все к чертовой матери, — ответил я, — как было в Нормандии и Монте Кассино».
«Хрен им, я вернусь сюда, только если здесь будет поле для игры в гольф, отель «Хилтон» и прямой рейс из Нашвилла. А до тех пор пусть сами тут сосут друг у друга».
Когда из темноты возник С-130, мы с Джимом надели на плечи наши рюкзаки, в последний раз посмотрели на Рино и спустились по спиральной лестнице. Двор нашего лагеря, еще недавно набитый солдатами, сейчас был пуст. Мы вышли в ворота и закрыли их за собой. Я опустил задвижку. Посмотрев в последний раз вовнутрь, подумал, что теперь знаю чувства астронавтов, покидающих Луну. Я никогда сюда не вернусь.
Джим спросил: «Как ты думаешь, когда здесь появятся плохие парни?»
«Думаю, завтра, еще до заката они будут рыться в нашем мусоре».
По прибытии на «Дубьюк» нас раздели и провели дезинсектирование.
Горячая вода смывала глубоко въевшуюся грязь с моего лица, бриться пришлось дважды. В итоге, посмотрев в зеркало, я наконец-то смог увидеть свои скулы. Цвет глаз был более голубым, чем обычно, но сами глаза больше спрятались в глазницы. Я сбросил семнадцать фунтов.
И что странно, когда лег в постель, то не смог уснуть.
Я также обнаружил, что не могу оставаться в закрытом пространстве больше нескольких часов.
Именно поэтому в понедельник, 7 января, я стоял у перил корабля, в тумане, и смотрел на очертания Кувейта.
«Дубьюк» медленно плыл в гавань, но наша стоянка была недолгой.
Террористическая угроза подрыва американских кораблей в Персидском заливе вынудила нас уже через несколько часов выйти в открытое море.
Мы с Патриком собирались вечером на палубе и болтали под шум шуршащих на ветру флагов.