Морская дева

Уважаемый читатель! В своем романе мне хотелось показать человека с его богатым внутренним содержанием, с его мыслями и переживаниями, которые неизбежно сталкиваются с грубым материальным миром, в котором все мы живем. Мой герой является человеком, которого принято называть "простым", такое определение всегда вызывало у меня протест, поскольку для особи, наделенной разумом такое определение неправомерно. Да и есть ли в мире объект, которому бы подошло такое определение, если сложна даже молекула? Поэтому слово "простой" всегда условно, и если этот термин мы применяем к человеку, то это значит лишь его положение на общественной лестнице, но ни в коей мере не относится к его внутреннему миру. И с этой точки зрения в каждом из нас всегда сосуществуют две личности, одна из которых — творец, другая — исполнитель. Исполнитель всегда на виду, его поступки возможно проследить непосредственно. Творца проследить возможно лишь косвенно, а до конца и вовсе невозможно, каким бы "простым" он не казался.

Мне хотелось следовать во времени за своим героем, не теряя из виду обе ипостаси его личности, насколько это мне удалось, судить Вам.

Роман я бы назвал любовно-приключенческим, поскольку героем является моряк, а профессия моряка, к счастью, еще долго будет профессией романтической.

В моем романе вы не найдете жаргонных словечек, современного сленга, и прочей мишуры, загрязняющей наш прекрасный язык, поскольку я считаю, что именно люди, занимающиеся литературой, обязаны хранить язык наших предков таким, каким нам передали его. Если не литераторы, то кто? Он может обогащаться за счет чужих языков, но не извращаться. В идеале наши потомки через тысячу лет должны в точности понимать то, что сказано сегодня, и к этому должны стремиться все те, для кого слово — профессия.

Л. Воронов.

Пассажирский теплоход "Петропавловск" стоял у причала морского вокзала, готовясь отойти в рейс на западное побережье Камчатки. Уже прозвучала команда "посторонним и провожающим покинуть борт судна", и из судовых динамиков полились щемящие звуки марша "Прощание Славянки", непостижимым образом затрагивающие самые тонкие струны каждой русской души. Лайнер медленно отошел от причала и взял курс на выход из Авачинской бухты.

Большинство пассажиров столпилось на шлюпочной палубе, прощаясь с удаляющимся городом, и группой провожающих на причале. Освещенный солнцем город красиво выделялся на сочной зелени сопок, а вдалеке стали видны величественные заснеженные вершины Корякского и Авачинского вулканов.

Лайнер миновал мыс "Маячный", и, ощутимо покачиваясь на ленивой океанской зыби, взял курс на юг. Палубы и коридоры быстро опустели, пассажиры разошлись по каютам, чтобы не радовать попутчиков внезапно посеревшими лицами. Только не подверженные морской болезни дети наслаждались полученной свободой, и с визгом носились по палубам и переходам.

Предложенный ужин мало кого из пассажиров соблазнил, немногие нашли в себе силы появиться в ресторане. Однако к вечеру большая часть пассажиров адаптировалась к непривычным условиям, и когда объявили вечер отдыха в салоне первого класса, зал был заполнен.

В это время в салоне третьего класса заканчивалась короткая репетиция самодеятельного судового оркестра. Музыканты второпях допивали остатки армянского коньяка, который добывали через брешь, пробитую волшебной силой музыки в неприступной и расчетливой душе хозяйки судового продовольственного склада.

— Маринка, постарайся попасть в ритм, — сказал Игорь Маркевич, ударник — слушай внимательно, четыре такта, и ты вступаешь.

— Нас не слушай, слушай Игоря. И не волнуйся, — поддержал его Миша Стрельцов, руководитель оркестра.

Марина обладала звучным замечательным и сильным голосом, но имела уникальную способность вступать поперек такта, поэтому перед каждым выступлением на публике подобные напутствия слышала неоднократно, которые, впрочем, никакого полезного действия на нее не оказывали.

— Парни, пора, "Театр уж полон, ложи блещут…" — продекламировал Саша Лебедев, бас гитара.

— Я так понимаю, что "Евгений Онегин" стал твоей настольной книгой. Определенно, твое увлечение Надеждой очень положительно сказывается на росте твоего культурного уровня, — с иронией сказал Николай Ботов, гитара соло, — помнится, раньше ты нам только "Крокодил" цитировал.

— Я бы попросил прекратить издевательские эскапады в мой адрес, — тоном оскорбленного джентльмена ответил Лебедев.

— Чего, чего прекратить?

— А вот когда твоей настольной книгой станет энциклопедия, тогда и поймешь, — торжествуя победу, ответил Лебедев.

— Ну хватит вам, действительно пора в зал, я не собираюсь быть секундантом на вашей дуэли, — смеясь, произнес Миша, выталкивая парней из салона.

В салоне первого класса стоял гул голосов, который стал стихать, когда музыканты заняли свои места.

— Маринка, как договорились, — шепнул Миша. Она испуганно кивнула, судорожно сжимая микрофон.

Ударник дал сигнал музыкантам, четыре такта, и… на полсекунды раньше звучит голос Марины, сбивая музыкантов с ритма, и внося веселое оживление в ряды публики. Самый смешливый из музыкантов, Саша Лебедев, — не удержался и на этот раз. Ироничной улыбкой его поддержал Коля Ботов. Игорь Маркевич опустил смеющиеся глаза на свои барабаны. Электроорган — Юра Кочкин приплясывал, казалось, с трудом удерживаясь, чтобы не пойти вприсядку. И только Витя Рекунов невозмутимо отбивал ритм на своей гитаре. Привычные к подобным казусам, музыканты легко догнали умчавшуюся Маринку, и порядок был восстановлен.

Миша, не отрывая от губ мундштук трубы, привычно окинул зал взглядом. Скоро ему предстояло играть соло, и он выбирал человека, для которого это соло будет звучать. Его глаза встретили доброжелательный взгляд пожилой дамы, которую ее слегка захмелевший муж вынудил к танцу. Миша ободряюще ей кивнул, и решил, что будет играть для нее. Соло прозвучало неплохо, и Марина, которая поймала, наконец, ритм, и успокоилась, одобрительно ему улыбнулась. Невзыскательная публика быстро забыла забавный инцидент, и теперь с удовольствием слушала ее бархатистый голос.