Чтение онлайн

Отвернувшись, я смотрю, как густой лес за окном размывается, и тысяча деревьев становится одним.

– Мои родители развелись три месяца назад, – громко говорю я, чтобы Арлин услышала за шумом мотора. – Папа нашел себе другую «У Дэнни».

– В закусочной?

– Дурость, да? Нормальные люди находят там только завтрак.

Арлин над моей шуткой не смеется, что роднит нас еще больше. Некоторые шутки и не должны быть смешными.

– Шесть недель назад состоялась свадьба. Теперь они женаты. – От сказанного грудь сдавливает. Я впервые произнесла это вслух. – Ив – моя мама. Она живет в Кливленде.

Я чувствую руку Арлин на плече и боюсь того, что за этим последует. Напичканный ярлыками монолог. Ободряющая проповедь, просьбы оставаться сильной пред лицом крушения американской семьи. Как по учебнику. Взрослые просто не в силах удержаться от Мудрых Речей.

– Он хороший человек? – спрашивает Арлин, будто и не читавшая тот учебник.

– Кто?

– Твой отец, милая.

Теперь за окном целый океан деревьев, и я вижу все словно в замедленной съемке: каждый ствол (якорь), каждую верхушку (накатывающую волну), тысячи изогнутых ветвей, листьев, острых сосновых иголок. Мое прозрачное отражение в стекле напоминает призрак. Я часть этого древесного моря, этого смазанного пейзажа.

– Все мои острые углы, – шепчу.

Арлин что-то говорит, но приглушенно, будто из соседней комнаты. И гул автобуса тоже растворяется. Мир затихает. Я слышу лишь собственное дыхание… сердцебиение… внутреннюю фабрику Мим Мэлоун.

Мне шесть. Я читаю, лежа на полу нашей гостиной в Ашленде. Приехавшая из Бостона тетя Изабель сидит за отцовским старым бюро с выдвижной крышкой, пишет письмо. Папа высовывает голову из комнаты:

– Из, ты закончила? Мне нужен стол.

Тетя не прекращает писать:

– Похоже, что я закончила, Барет?

Папа закатывает глаза и раздувает ноздри.

– Что такое «барет»? – спрашиваю я, оторвавшись от книги.

Тетя Изабель улыбается, все так же склоняясь над письмом:

– Вот оно. – Она указывает на отца.

Я гляжу на него вопросительно:

– Я думала, тебя зовут Барри.

– Ты ошиблась, ягненок, – качает головой тетя.

Я обожаю все ее прозвища, но папа недоволен.

– Из, ты там роман строчишь? – Нет ответа. – Изабель, я с тобой говорю.

– Нет, не говоришь, а насмехаешься.

Папа вздыхает и, бормоча что-то о бесполезности переписки, уходит. Я возвращаюсь к книге, но через несколько минут спрашиваю:

– Кому ты пишешь, тетя Изабель?

– Своему врачу. – Тетя кладет карандаш и поворачивается ко мне: – Письма как бы… сглаживают острые углы в моем мозгу, понимаешь?

Я киваю, но не понимаю. Ее вообще очень сложно понять.

– Вот что, – продолжает тетя Из, – когда я уеду обратно в Бостон – пиши мне. Тогда увидишь, о чем я.

– У меня тоже есть острые углы? – спрашиваю после секундного раздумья.

Она улыбается, затем смеется, а я не знаю почему.

– Может и есть, ягненок. Но ты пиши в любом случае. Это лучше, чем поддаваться безумию мира. – Она вдруг умолкает и смотрит на дверь, за которой только что исчез папа. – И дешевле, чем таблетки.

Звуки возвращаются. Ровный гул автобусного двигателя и голос Арлин, теплый и взволнованный.

– Мим, все хорошо?

Я не отрываю глаз от мелькающего пейзажа.

– Обычно мы делали вафли, – говорю.

Короткая пауза.

– Вафли, милая?

– Каждую субботу. Папа замешивал и взбивал тесто, пока я сидела на шатком стуле и улыбалась. Потом я заливала смесь в вафельницу и…

Еще одна пауза.

– И? – произносит Арлин.

– Что?

– Ты остановилась посреди предложения, милая.

Последняя фраза тети Изабель эхом стучит в голове: «Дешевле, чем таблетки… блетки… летки…» Таблетки = болезнь.

Стиснув зубы, я поворачиваюсь к Арлин и смотрю ей прямо в глаза. Я тщательно подбираю слова, взвешиваю каждый слог.

– Думаю, папа хороший человек, поддавшийся безумию мира.

Поначалу Арлин не реагирует. Вообще, она явно встревожена, хотя я без понятия, связано это с моим ответом или с моим поведением в течение последних минут. Но потом… глаза ее вспыхивают, и Арлин кивает:

– Как и многие другие, милая. Многие поддаются.

Какое-то время едем молча, и не знаю насчет Арлин, но как же приятно сидеть к кому-то так близко и не чувствовать неистребимой потребности поговорить. Нам обеим достаточно просто… быть. В этом я сейчас и нуждаюсь.

Потому что меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я не в порядке.

Встречи с доктором Уилсоном начались чуть более года назад. Его многочисленные степени в рамочках заверяли всех вокруг, что он настоящий врач, а не профессиональный клоун, как я опасалась.

– Скажи, что ты здесь видишь, Мэри.

– Меня не так зовут, док. Или… мои родители вас не предупредили?

Губы его изогнулись в скромной улыбке.

– Прости, Мим. Так что ты…

– Опять неверно, – прошептала я.

Доктор повернулся за помощью к моему отцу, но этот колодец уже давненько высох.

– Ну хорошо. И как же тебя зовут?

– Антуан, – с серьезной миной заявила я.

– Мим, прекрати, – вмешался папа. – Ответь на вопросы доктора Уилсона.

Большинство моих ровесниц давно перестали отвечать правду и говорят лишь то, чего от них ждут. Но где-то в средних классах, а может, еще раньше я решила, какой хочу быть и какой быть не собираюсь никогда и ни за что.

– Мим? – подтолкнул доктор Уилсон. – Можешь сказать, что ты…

– Где ваш медведь, док? – прервала я.

– Извини, что?

– Погодите… только не говорите, что вы безмедведный врач!

Он нахмурился и снова уставился на отца.

– В приемной доктора Макунди стоял… – вздохнул папа, будто мечтал сказать что угодно, кроме следующего: – …огроменный гризли. Чучело.

– Да ладно? – В улыбке доктора Уилсона проскользнуло нечто мальчишеское, узнаваемое.

Он думал, что лучше доктора Макунди.

Я схватила стопку с чернильными пятнами и пролистала:

– Пенис, пенис, пенис… Ух ты, это что, вагина?

– Бога ради, Мим! – взмолился папа.

Я бросила карточки на стол и выставила перед собой оба средних пальца:

– Скажите, что вы здесь видите, док.

Папа встал и посмотрел на маму, что тихо сидела рядом, сложив на коленях руки. Она не улыбалась, но и не хмурилась.

– Ничего страшного, мистер Мэлоун, – успокоил доктор Уилсон, вынуждая отца сесть. Затем снова повернулся ко мне: – Вспомни, о чем мы говорили, Мим. Вспомни, как важно облекать все свои чувства в слова. Порой проблема кажется несущественной, пока не скажешь о ней вслух.

Я закатила глаза:

– Я чувствую злость и…

– Начнем с имени, – прервал доктор, вскинув руки. – Назови свое полное имя, пожалуйста.

– Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун.

– Продолжай, – тихо произнес он.

Я тоже понизила голос, потому как недавно выяснила, что шепот, оказывается, куда громче крика.

– И я не в порядке. Я злюсь. Помираю со скуки. И думаю, что доктор Макунди в миллион раз лучше, чем вы.

Улыбочка Уилсона меня бесила.

– А как же голоса, Мим? В последнее время у тебя были приступы?