Чтение онлайн

Что это? Зловеще красивая сказка? Или невероятная быль?

Еще Гомер упоминает в своей «Илиаде» царя Миноса, который правил в городе Кноссе задолго до Троянской войны. Но «Илиада» - не исторический трактат, а литературное произведение, рожденное воображением автора. Именно так склонны были считать ученые. Кто же всерьез воспринимает мифы и сказания? Великие сражения и путешествия, фантастические подвиги, боги и герои - все это всецело плоды вымысла.

Так ли?
– не согласился с общепринятым мнением Генрих Шлиман. Он поверил Гомеру и обнаружил в Малой Азии развалины Трои.

Шли годы. Состоятельный любитель древностей Артур Эванс, вдохновленный примером Шлимана, решил: раз легендарная Троя существовала на самом деле, то мог существовать и Кносс. В начале двадцатого века он начинает раскопки на острове Крит и обнаруживает колоссальный дворец-лабиринт. Открытая Эвансом цивилизация явно не была греческой, и археолог называет загадочную культуру минойской, по имени мифологического царя Миноса.

Как бы там ни было, а минойские росписи и художественные изделия пронизаны мотивами поклонения божеству-быку. Ему приносились обильные жертвы, в том числе и человеческие. Игры с быками, изображенные на минойских фресках, носили отнюдь не развлекательный характер, как, например, испанская коррида, а имели четко выраженный ритуальный смысл. До сих пор непонятно, какой. Минойская письменность так толком и не расшифрована. Нет однозначного объяснения и причин гибели этой цивилизации. Природная катастрофа? Иноземное вторжение? Гнев богов?

Нераскрытые тайны продолжают привлекать людей. На развалины Кносского дворца приходят толпы туристов, вот и господин Корнеев не исключение.

Феодора внимательно изучила наряды ушедших в небытие минойских дам. Любили те женщины хорошо одеться, накраситься, знали толк в украшениях, да и парикмахерское искусство было у них превосходно развито.

Сама Рябова в моде предпочитала простоту, изысканную элегантность и мягкие нюансы. Женщины древнего Крита являлись ее полной противоположностью - судя по настенным росписям, они обожали пышность, роскошь и пестроту красок. Дамы забытых времен явно злоупотребляли косметикой, носили одежду, подчеркивавшую линию бедер, утягивали донельзя талию и оставляли практически обнаженной грудь. Широкие юбки с воланами и оборками, тесный жилетик с безмерно глубоким вырезом, откуда выглядывал бюст, множество драгоценностей на руках и шее, сложная прическа с диадемами и шпильками, вплетенными бусами, перевитая цепочками, - вот праздничное облачение минойской кокетки. Можно было бы говорить о влиянии ярких красок неба, цветущих садов и моря или традиций Востока, если бы истинные корни минойской культуры были известны.

Итак, пять из отведенных госпожой Рябовой дней на осуществление ее цели истекли. Еще два она потратит на приобретение необходимых атрибутов для предстоящего действа. Феодора еще не до конца представляла себе, как все произойдет, она уповала на импровизацию, вдохновленную атмосферой древнего Крита, аурой легендарных развалин и витающим в сухом, жарком воздухе духом загадочной и жестокой игры, божественных приключений, ритуального священнодействия. Лежавший в руинах Кносский дворец - не просто бывшее жилище царя Миноса: это логово мифического чудовища, место жертвоприношений, мрачный мистический лабиринт, куда с содроганием спустился афинский царевич Тесей, чтобы убить Минотавра. Без помощи женщины он был бы обречен на гибель.

Блеск золота, запах крови, страх, отчаяние и любовный порыв, дыхание тайны все еще не выветрились из этих тысячелетних камней, их все еще можно ощущать здесь, среди остатков красных колонн, крипт [1] и настенных росписей. Великие и жуткие тени все еще блуждают по раскопкам - так и влечет сюда туристов. Оттого и приходит сюда снова и снова господин Корнеев, внешне столь похожий на минойского принца или жреца. Впрочем, в Кноссе, кажется, светская и духовная власть осуществлялась одним лицом.

–  Может быть, Владимир раньше меня догадался, почему его волнуют минойские руины?
– шептала Феодора, бродя по шумным, пыльным базарам, от прилавка к прилавку, из магазина в магазин.
– Если нет - я подскажу ему!

К исходу дня она наполовину опустошила свой счет, снимая по карточке накопленные деньги и тут же тратя их. Игра стоила свеч! Осуществление этого замысла поможет госпоже Рябовой никогда больше не заботиться о финансах.

У Эдуарда Проскурова все валилось из рук. Его налаженная, размеренная жизнь пошла прахом. Он не ожидал от себя таких бурных эмоций. Думал, что все переживания и душевные драмы остались позади, в шумной боевой молодости, которая началась в казарме Рязанского десантного училища, где они со Смирновым впервые встретились, и продолжалась в подразделении спецназа на жарких дорогах Кавказа и прочих не менее горячих местах. Эдик воевал умело и храбро, но по истечении нескольких лет понял, что ввязался не в свое дело. Любовь к оружию, к искусству и красоте боя он ошибочно принял за желание этим самым оружием пользоваться непосредственно для убийства людей. Чтобы убедиться в собственном заблуждении, надо было попробовать. Настоящая война пришлась Проскурову не по душе, и когда их подразделение расформировали, он подал рапорт на увольнение. В период смуты никто не дорожил кадрами, и Эдик вернулся к гражданской жизни.

Он решил заниматься торговлей оружием, для чего обратился к приобретенным во время войны связям. И снова понял, что попал не туда. Однако запущенная машина опасного бизнеса работала, и остановить ее было Эдику не по силам. Спрыгнуть на ходу тоже не получалось, лишь с огромным трудом ему удалось кое-как расторгнуть договоренности и уйти в сторону. В течение года господин Проскуров скрывался у бывшего школьного товарища на таежной делянке, близ затерянного в лесах поселка Теплый Ключ. Пацан, с которым Эдик сидел за одной партой, ударился в религию, уехал из Москвы в таежную глухомань и работал там лесничим. Изредка от него приходили письма - по обратному адресу на них и нашел Проскуров школьного друга. Тот принял гостя радушно, ни о чем не спрашивая.

–  Живи, сколько надо, - сказал.
– Ружье у меня второе есть, дичи в тайге полно. Стрелять умеешь?

–  Умею, - хмуро ответил Эдик.
– Опять стрелять! Видно, судьба. А как же ты, божий человек, зверя бьешь?

–  Так ведь я для еды только, - не обиделся лесничий.
– Сие не есть грех.

Раз в два месяца они ездили с делянки в Теплый Ключ за почтой и продуктами. Там на исходе лета попалась Проскурову в руки газета с заметкой о громком заказном убийстве в столице. Он понял, что само провидение избавило его от главного врага и теперь можно вернуться домой.

–  Побуду у тебя еще месяц, - сказал Эдик бывшему однокласснику.
– Подумаю, как жить дальше.

–  Оно полезно бывает, - с пониманием кивнул тот.

Таежное житье наводило на философские мысли. Лесничий больше помалкивал, за веру не агитировал, идеологию Иисуса Христа не навязывал. Проскуров тоже ему вопросов не задавал, решил сам определяться.

–  Грехов на мне много, - сокрушался он иногда.
– Хочу жить с чистым сердцем. А как? В городе не получается.

–  Оставайся здесь, места хватит.