Чтение онлайн

Даже сейчас, в момент такой боли, его разум просчитывал шансы, расстояние от второго этажа викторианского домика до земли. Он мог бы сломать ногу, если бы прыгнул. А может, он мог бы просто выйти наружу, побегать босыми ногами по траве — может, до парка, где он однажды наблюдал за ней, где он отчаянно хотел поцеловать её, когда она споткнулась и упала на Джейдена, посмотрела на него этими светящимися, нефритово-зелёными глазами, а Джейден подхватил её за руки и рассмеялся.

В отношении неё у него никогда не было самоконтроля.

Тогда он так сильно хотел поцеловать её — даже в той закусочной, когда она едва не убила Джона; даже в машине, когда они бежали от Шулеров; даже когда он материл её за то, что она бомбардирует его вопросами, пока он пытается спасти её жизнь и сбежать от людей, которые хотели забрать её; даже тогда.

Он хотел вернуться в то место в парке.

Он хотел вернуться туда и вспомнить.

Но он не мог. Он не мог пошевелиться.

Руки удерживали его с нескольких сторон.

Врег. Джораг. Гаренше. Четвертая пара рук могла принадлежать Балидору… а может, Локи. Балидору, который трахал Элли, пока Ревик скучал по ней, писал ей любовные письма, посылал ей цветы, умолял вернуться к нему. Джораг и Гар, которые только хотели трахнуть её, которые пялились на её задницу и свет всякий раз, когда думали, что Ревик не видит.

На мгновение ему захотелось убить и их тоже. Он хотел убить их всех.

Но и за это он не мог удержаться.

Боль затмевала всё. Она уничтожала всё в нём, плохое и хорошее.

Он издал очередное надрывное рыдание, силясь дышать.

Теперь он чувствует их света вокруг себя, чувствует, как они пытаются утешить его, успокоить… контролировать его. Они затягивают его в Барьер, в теплоту первоклассной конструкции над четырёхэтажным викторианским домом на Аламо-сквер в Сан-Франциско. Они стараются отцепить его конечности, окружить его светом Предков.

Они пытаются дать ему хоть какой-то привкус того, чего они дать ему не могут — чего никто не может ему дать, уже никогда больше.

Наверное, они боятся телекинеза, думает он.

Какая-то часть его даже сейчас мыслит логически.

Его способности вернулись.

Они начали исцеляться, пока его жена угасала перед ним, с каждым днём становясь более мёртвой, чем живой. Балидор поразился тому, как быстро исцелились те структуры над головой Ревика, как быстро всё это произошло после того, как Элли сломали, а их ребёнка забрали от них обоих.

Они вновь боялись его.

Они боялись, что он может сжечь дом или начнёт убивать их всех, что вообще-то не такой уж безумный страх, учитывая, какие извращённые мысли только что гуляли в его голове. Но об этом думать тоже больно, и не только потому, что их смерти ничего не решат.

Он не хочет убивать своих друзей.

Он не хочет убивать людей, которых любила Элли.

Он хочет убить ту бл*дскую суку, которая навредила его жене. Которая украла его ребёнка.

Он хочет голыми руками разодрать её горло. Ему уже всё равно, чего хотела бы Элли в отношении Касс. Он никоим образом не пощадит Касс за то, кем она когда-то была для его жены. Он знает, что Тень добрался до неё, что Тень использует её, чтобы добраться до него, но эта мысль не несёт в себе никакой важности.

Уже нет.

Слишком поздно для извинений. Слишком поздно для искупления.

Он хочет вернуть свою дочь — последнее, что Элли ему подарила.

Он вернёт свою дочь, а потом он убьёт всех, кто ответственен за случившееся с его женой. Конец света не имеет значения. Вирус, Списки Смещения, и та цивилизация людей или видящих, которую они отстроят после его ухода.

Всё это не имеет для него значения.

Уже нет.

Он не знает, как долго он лежит там, хрипя, глядя во тьму комнаты с высокими потолками, но он по-прежнему чувствует руки на своём теле, свет в его свете.

Он чувствует их всех вокруг себя, он чувствует, как они пытаются до него дотянуться, но он никогда не чувствовал себя настолько абсолютно одиноким.

Глава 4

Выживут лишь сильнейшие

15 июля 2007 г.

Сан-Франциско, Калифорния

— Что думаешь? — спрашиваю я у неё.

Я закусываю губу, глядя на своё отражение в зеркале. Платье выглядит на мне иначе, чем тогда, когда я примеряла его в секонд-хенде на Мишн.

Теперь, в тусклом свете моей старой спальни в мамином доме, то же платье, которое казалось таким крутым, антикварным и уникальным, делает мою грудь меньше, бёдра — шире, а ноги — короче в сравнении с остальным телом. Я вижу, что ткань странно собирается складками на талии. А в этом освещении она выглядит уже не зелёной как лес, а скорее цвета серой грязи.

Повернувшись боком, я пытаюсь решить, лучше этот ракурс или хуже.

Я выгляжу как ребёнок. Ребёнок, притворяющийся взрослым.

Моя мать подходит ко мне сзади и робко кладёт руку на моё плечо.

Она помогла мне с волосами, усмирив их настолько, чтобы уложить в высокую причёску и заколоть шпильками с разноцветными стеклянными бусинами на концах. Результат должен быть элегантным, но почему-то я вижу лишь неудачные места, где мои неуправляемые, высветленные добела волосы противятся всем попыткам моей матери сделать из них нечто приличное.

Я знаю, что это не вина моей матери; она способна творить чудеса со своими волосами.

С другой стороны, волосы моей матери прекрасны — тёмная, тяжёлая масса локонов, которая выглядит хорошо хоть в распущенном виде, хоть в собранном, хоть в одном из её небрежных хвостиков с узлом, которые она не глядя делает во время работы.

Рядом с ней я выгляжу уродиной.

Я даже не могу утешить себя тем, что стану похожей на неё, когда вырасту: я приёмная.

Более того, когда я смотрю на своё отражение, чего-то не хватает.

Моя мама выглядит как женщина, а я выгляжу как ребёнок, даже младше своего возраста. Ребёнок с острыми углами, торчащими не в те стороны. Слишком маленькая, чтобы хоть отдалённо напоминать кого-то из тех секс-символов, которых я всю жизнь видела в журналах и по телевизору.