Мотылек
Шрифт:
Холодный металл упирается Михалу в плечо.
— Kannst du nicht die H"ande recht halten, Kerl? [48]
Это не черный и не штатский. В его голосе звучит справедливое порицание. Краем глаза Михал замечает зеленую шинель. Он выпрямляется и поднимает выше руки, которые начинают уже дрожать. Офицер не отходит.
— Isfame? [49] — спрашивает он.
— Vorname? [50]
Михал удивляется спокойному звучанию собственного голоса во время ответов.
48
Ты не можешь держать руки как следует, парень? (нем.)
49
Фамилия? (нем.)
50
Имя? (нем.)
— Geboren? [51]
— Beruf? [52]
Потом шелест бумаги и брошенное куда-то в глубину «stimmt?» [53] , на которое нет ответа.
В это время штатский выдвигает ящики стола. Михал чуть поворачивает голову и видит, как тяжелые лапы нетерпеливо перелистывают записи, хватают французский словарь и трясут им в воздухе, а потом пренебрежительно бросают на пол. Теперь штатский держит тетрадь в клеенчатой обложке. Перелистывает страницы. Читает. Михал смотрит на его лицо. Толстый нос, толстые красные щеки, твердые губы, от твердых, как кулаки, слов. Он читает, наморщив низкий лоб, и Михал со странным напряжением следит за выражением этой физиономии, за признаками тех впечатлений, которые могут на ней появиться.
51
Родился? (нем.)
52
Профессия? (нем.)
53
Правильно? (нем.)
Офицер отходит, скрипит сапогами возле шкафа.
— Na, was ist denn das, Gerhardt? [54] — спрашивает он через минуту.
Штатский переворачивает еще одну страницу, потом хлопает тетрадью об стол.
— Ach, Mensch, Scheiss! [55] — говорит он, пожимая плечами.
У Михала начинает болеть спина. Он все чувствительнее ощущает холод, проникающий под тонкую пижаму. Его слегка знобит, но он спокоен, совершенно спокоен.
54
Гм, а что здесь случилось, Герхард? (нем.)
55
Ах, человек, дерьмо! (нем.)
Почти с благодарностью принимает он приказ черного:
— Anziehen! [56]
Михал осторожно ступает между разбросанными книгами и одеждой. Поднимает с пола брюки, рубашку, свитер. Одевается, не обращая внимания на направленное на себя дуло. Мать выразительно смотрит на него с кровати. Она держит сжатые руки на голове, беззвучно двигает белыми губами.
— Fertig? [57] — спрашивает черный.
— Jawohl [58] .
56
Оденься! (нем.)
57
Готов? (нем.)
58
Да (нем.).
— Dann raus! [59]
Они выводят его в коридор. Здесь уже стоит лицом к стене Мачек под охраной двух жандармов в касках и с автоматами.
Опять слышен голос пани Ядвиги, объясняющий что-то настойчиво и с достоинством. В глубине квартиры все еще шаркают тяжелые сапоги, хлопают двери. Коридор наполняется людьми.
— Alles in Ordnung? [60] — спрашивает офицер.
Кто-то легко бежит частыми шажками.
— Мачек, возьми!
59
Тогда выходи! (нем.)
60
Все в порядке? (нем.)
Они оборачиваются вместе. Пани Ядвига держит наспех завернутый сверток — теплые кальсоны и свитер.
— Na, gut! [61] — говорит милостиво черный, показывая Мачеку, чтобы тот взял сверток.
Мать Михала тоже появляется на пороге комнаты в своем выцветшем халатике, со свертком в руках.
— Zos! [62] — говорит офицер.
Штатский открывает дверь на лестницу, жандармы в касках становятся по бокам. Тогда офицер показывает на Михала дулом и говорит равнодушным тоном:
61
Ну, хорошо! (нем.)
62
Пошли! (нем.)
— Der kann bleiben [63] .
Они стоят теперь тесно сплотившейся группой: отец Мачека, в поношенной коричневой пижаме, пани Ядвига с высоко поднятой головой в облаке светлых растрепанных волос и громко всхлипывающая старая служанка Франтишка. Рука Михала крепко сжимает хрупкие трясущиеся пальцы матери.
Они прислушиваются к удаляющемуся, как гром, топоту ног на лестнице. Слушают и молчат, и только лицо пани Ядвиги становится все бледнее.
63
Этот может остаться (нем.).
— Это приказ, — говорит Старик. — Все бросать и сматываться.
Они сидят в плетеных креслицах, среди искусственных цветов Марты, среди ее статуэток и вышитых клоунов.
— Здесь адрес. — Он подает Михалу конверт. — Это та же самая явка, где сидит Рыжий, то есть Ирена, или как его там. Только никаких глупостей.
— Я хочу в лес, в лес, — говорит Михал.
Старик кривится, поправляет пенсне.
— Посмотрим. А пока надо ждать. Никому не писать, даже матери.
— Мать уезжает в Варшаву. Она сейчас у знакомых.
— Хорошо.
— А Клос? — спрашивает Михал.
Старик сердито кашляет.
— Я сказал: все бросить. Вы сгорели. Слишком близкое попадание.
Они замолкают. В косом луче света мечутся частички пыли.
— К какой организации принадлежал этот ваш приятель? — спрашивает Старик.
— Не знаю. Учился в подпольном политехническом институте.
— Это выяснится.
Старик поднимает с пола свой портфель. Встает. Некоторое время смотрит на Михала.
— Выспаться на явке. И уходить… — Старик по-дружески кладет руку Михалу на плечо. — Да, — вздыхает он. — Все мы уже чертовски от этого устали.
Михал стоит у окна между коленями деревенских баб, между выступающими из-под лавок корзинами. За стеклами вагона опять начался мелкий обложной дождь. В его косых полосах движутся телеграфные столбы, размокшие пашни, зеленые квадраты озимых. На горизонте темным полукругом стоит лес.
Набившиеся в тамбур парни из строительного батальона поют под стук колес визгливыми голосами:
Наша жизнь пусть несется с песнею вдаль. Наша жизнь молодая тверда, как сталь.