Чтение онлайн

И тут врубаются все прожектора и на сцене на заляпанном Кузбасс-лаком стуле восседает Романыч:

– Инна, а чем тебе моя жопа не нравится?

Шульжа:

– Ну что Вы, Валерий Романыч, вашей жопе до моей ещё пахать и пахать.

Коварная Боча:

Романыч и Боча (Ирина Бочоришвили) с Бочиным сыном Илюшкой жили тогда в двухкомнатной хрущёвке на Вернадского. С Бочей мы дружили, и она меня подкармливала.

Нужно ли говорить, что я там постоянно ошивалась и не ради подкормки. Так вот, однажды Боча уложила меня в постель к Романычу!!! Одно «но» – самого Романыча в эту ночь дома не было! Сваливая на рассвете, я всю кровать своими дешёвыми духами обрызгала. Но Романыч меня из театра таки не выгнал.

Странным образом самые яркие воспоминания связаны у меня с временами ремонта.

Не знаю, помнит ли кто, но до появления «комнаты отдыха» центром вселенной была незабвенная благословенная курилка. Главное, что там Романыч иногда прошмыгивал.

Там же я придумала выражение «чувствовать себя потно»: «сидела в курилке и чувствовала себя потно».

Там же и совершенно непонятно почему Романыч однажды поцеловал меня в щёку. Это ему вообще свойственно было, разливать свой свет без разбору, на кого попадёт, как в монологе из Олби.

Нас было… в общем было много

Нам было скучно и тепло

Мы пили лёгкое вино

Смеялись, ссорились не зло…

Кому-то отдавили ногу…

А за стеной была дорога

А за стеной белым-бело

И вдруг – вошёл. Как по ошибке

Оттуда, из-за той стены

Где так темно, где холодны

Окошки, крыши, снег и звёзды

Вошёл. Застыл в полуулыбке

Молчал

От яркого огня

Глаза огромны и морозны

И то ли иней, то ли слёзы…

Он – это он

И он так просто

При всех

Поцеловал –

Меня.

Когда появилась комната отдыха – не помню. Курилка вот была, кажется, вечно.

Не знаю, когда сняли из репертуара Олби ("Случай в зоопарке"), думаю, сам Романыч снял, почему – тоже не знаю.

Так вот, монолог Джерри о собаке Романыч произносил прямо на авансцене, с бьющей в глаза рампой и под гнётом софитов.

Романыч не смотрел прямо в зал, он становился вполоборота направо, и смотрел, как кажется, в определённую точку в правом проходе.

И вся театральная молодёжь и жительницы микрорайона, влюблённые в Театр и лично в Романыча, по очереди становились именно на это место, именно в этом проходе.

"Я любил пса, а пёс любил меня" – и глаза Романыча были бесконечно синими.

Могли ли зрители, сидящие в зале, ощущать этот непередаваемый, прямо на тебя направленный взгляд Джерри? – Не знаю. Как много я недознала в своё время!

Но, как миллион алых роз, мне было дано иногда стоять в этом правом проходе во время монолога Олби».

* * *

Лев Александрович Аннинский – советский и российский литературный критик, литературовед. Я училась по его книжкам, о чём с восхищением вспоминаю. Театроведом он себя не считает, но на мой вкус его театроведческие статьи лучшие в своём роде. В театре на Юго-Западе Льва Александровича всегда знали и любили. Цитата из его статьи (глава из книжки «Билет в рай», написано в 1986-ом) о театре на Юго-Западе:

«Что такое «Театр-студия на Юго-Западе»? Чёрный-чёрный подвалище, в который попадаешь, как в подземелье, извилистым ходом из узкого фойе. Крутые ступени амфитеатра, в шесть-семь скачков достигающие верха, упираются в потолок, такой же чёрный. Балансируя, взбираешься. Актёры, не занятые в спектакле, помогают найти место в этом лабиринте, уплотниться, умяться в ряд. Усаживаешься, подтягиваешь ноги, чтобы не терзать ими спину внизу сидящего, втягиваешь плечи, чтобы на них не легли ноги сидящего сзади-сверху. Я почти не утрирую, да и к чему? Всё прекрасно! «Театр начинается с вешалки» – студия начинается с отсутствия вешалки, с крючков, вбитых стену. Отсутствие комфорта здесь может быть так же значимо, как и наличие комфорта в ином академическом храме муз, с колоннами и бархатами. Сажая зрителя на жёсткий, тесный стул, Белякович уже вгоняет его в определенную атмосферу. Зритель осматривается. Зритель разглядывает грубо ободранные чёрные стены (в сущности, умело и тонко обработанные): сноп прожекторов не отражается ни лучиком – тьма. Тьма есть режиссёрский грунт Валерия Беляковича» (стр. 160).

ЧЕРЕЗ ГОДЫ, ЧЕРЕЗ РАССТОЯНИЯ

Я разговариваю по видеочату с Аллой Дехтяр. У меня в Москве – раннее утро, у неё в Чикаго – поздний вечер. Мы никогда не были знакомы, мы вовсе не знали о существовании друг друга. Я случайно наткнулась в интернете на её пронзительный поминальный текст, посвященный Валерию Романовичу. Мы разговариваем около часа, этот час я вижу ВРБ живым. Он заходит в американский секонд-хэнд, бродит по развалам с одеждой, и у него в воображении рождаются костюмы к его спектаклям. Он возит чемоданами эти тряпки в Москву. Тряпки, списанные в утиль их предыдущими хозяевами, превращаются силой его внимания в театральные одеяния. А вот ВРБ в магазине дешёвой китайской обуви требует у продавщицы женские туфли немыслимо больших размером. Алла говорит, что он английских слов знал штук пятнадцать, но объяснить с их помощью мог что угодно и кому угодно. Но молоденькая продавщица с широко распахнутыми от удивления глазами всё же переспрашивает Аллу, правильно ли она поняла. И идёт искать, и находит туфли на каблуках, которые сыграют потом в спектакле «Встреча с песней».

Если Борис Хвостов сравнивал ВРБ с атомным реактором, то Алла говорит о водовороте. В этот водоворот втягивало всех, кто оказывался в зоне его досягаемости.

В 90-е у меня был друг, звали его Валера Андреев, он работал звукорежиссёром в театре Ленком. Помню, он был потрясён, когда узнал, как много и плодотворно гастролировал театр на Юго-Западе по миру в те годы. В Америку ВРБ стал возить свой театр с конца 80-х. Мы тут в Москве все были нищими. Лихими, весёлыми и нищими. Люди в Америке все поголовно представлялись миллионерами. Шутка еще была: чернокожие в США недоедают, пришлите нам то, что они недоедают. Сегодня мне Алла рассказывала о том, как они собирали с миру по нитке, чтобы привезти театр на Юго-Западе к себе на гастроли. Как она обзванивала владельцев чикагских ресторанов, чтобы они покормили бесплатно 40 актёров из Москвы. И они соглашались, присылали грузовички с едой, выстроившись в очередь. Дядюшка Билл (William Raffeld), преподаватель театрального факультета Иллинойского университета, тратил свою небольшую зарплату преподавателя государственного университета на закупку дорогущего оборудования, обеспечивающего перевод спектаклей с русского языка на язык английский. Ему так хотелось, чтобы не только эмигранты стали причастными к театру Беляковича. Дочка Аллы (ей тогда было 12 лет, она училась в школе) ночами переводила Камю и Сорокина на английский. Переводов пьес Владимира Сорокина ещё вовсе не существовало, а текст к спектаклю «Калигула» настолько не походил на оригинал, что его нужно было переводить заново.

Алла Дехтяр о ВРБ:

«… с ним очень смешно было ходить есть… мы ходили с ним часто в рестораны, особенно азиатские, он там чувствовал себя замечательно, я обожала за этим наблюдать… он мог в дорогом ресторане собрать в кучу все приборы, все разнокалиберные палки и вилки и сказать официантке: «Это всё унеси», оставить себе одну-единственную вилку и прекрасно ей обходиться. Я очень хотела, чтобы мои дети как можно больше с ним общались. Даже если тебе самому не по силам вовлекать мир вокруг тебя в подобный водоворот, ты должен научиться ценить людей, которые на это способны».

ВРБ много-много раз привозил свой театр в Чикаго. Закончилось это случайно, не по художественным обстоятельствам и не потому что иссяк интерес публики. Есть обстоятельства, которые не стоит объяснять. Валерий Романович продолжал ездить в Чикаго к своим друзьям до конца жизни. Спасибо вам, люди с другого континента, что он отдыхал с вами душой и телом. Благодаря вам он прожил дольше, несмотря на все свои физические недомогания.

Дорогая Алла, обнимаю вас через годы, через расстояния.