Шрифт:
Глава первая
— Ты была просто неотразима! — торжествующе проговорил Джеймс О'Дэниелс. — Зал был совершенно очарован тобой.
Шина Риардон неподвижно стояла за кулисами, пока ее дядя, Донал О'Ши, осторожно промокал ей лицо полотенцем, а его помощник, Шон Рейли, ожидал рядом со стаканом воды в руке. Мистер О'Дэниелс прав, безразлично подумала она, слыша, как не смолкают в зале аплодисменты, хотя она уже не менее двух минут назад ушла со сцены. Концерт прошел с огромным успехом, а нью-йоркская публика приняла ее исключительно тепло, хотя Шине всячески расписывали ее избалованность и разборчивость.
— Представляю, насколько восторженными будут отзывы в завтрашних газетах! — с упоением продолжал ее продюсер. — Ты просто свела всех с ума, и это при том, что не пела свою лучшую песню!
Шина непроизвольно крепче сжала стакан. Быстро отпив глоток, она вернула стакан Шону и, с усилием улыбаясь, взяла гитару, которую протягивал ей один из рабочих.
— Я рада, что вы довольны, мистер О'Дэниелс, — вежливо ответила она, поворачиваясь, чтобы идти в свою гримерную.
Дядя ласково положил ей руку на плечо.
— С тобой все в порядке, дорогая? — вполголоса спросил он, встревоженно глядя на нее.
Улыбаясь как можно беззаботнее, Шина твердо ответила:
— Все прекрасно!
Все действительно будет прекрасно, внушала она себе. Она всегда очень устает после концертов. Стоит получше выспаться, и это оцепенение пройдет. Она быстро пошла к себе, сопровождаемая Доналом О'Ши.
— Ты же знаешь, что Джеймс прав, — тихо заметил он. — На протяжении всего выступления публика слушала тебя, затаив дыхание. Ты покорила их сердца, дорогая.
— Это замечательно, дядя Донал, — безо всякого выражения отозвалась Шина. — Мистер О'Дэниелс, кажется, очень доволен.
Они вошли в гримерную.
— Ты могла бы проявить побольше энтузиазма, хотя бы из чувства благодарности, — сказал он с легким упреком в голосе. — Джеймс О'Дэниелс занимает весьма важное положение в шоу-бизнесе и делает для тебя очень много. Сегодня, например, он даже устраивает прием, чтобы познакомить тебя с некоторыми влиятельными лицами. — Пройдя в глубь комнаты, он сел в кресло, озабоченно наблюдая, как Шина накладывает на лицо толстый слой крема, чтобы снять грим. — Мне кажется, что сегодня тебе лучше бы пойти не в сером, а в черном. Тогда впечатление будет более драматическим.
— Хорошо, — равнодушно пробормотала Шина. Ей было все равно, что надеть. Весь ее гардероб выдержан в черных, серых или белых тонах. Дядя был убежден, что очень важно поддерживать образ «Скорбящего ирландского голубя» не только на сцене, но и в обычной жизни, и позаботился, чтобы вся ее одежда соответствовала ее сценическому образу.
В последнее время Шина заметила, что черное платье стало ей чуть великовато. Оглядев себя еще раз в зеркале, она убедилась, что действительно похудела с момента начала турне. Ее огромные черные глаза в обрамлении густых ресниц казались теперь еще больше, высокие скулы заострились. Дядя Донал всегда поддразнивал за ее «иноземный» вид, говоря, что она скорее напоминает загадочную испанскую сеньориту, чем хорошенькую крепкую ирландку. Действительно, роскошные черные волосы, падающие крупными волнами до середины спины, делали ее похожей на цыганку, а полная нижняя губа выдавала скрытую страстность.
Услышав слова дяди, Шина огорченно наморщила лоб.
— Как бы мне хотелось пойти прямо в гостиницу! — вздохнула она. — Я так устала!
— Знаю, знаю, дорогая, — нежно успокоил ее Донал. — Турне было долгим и трудным, а ты проявила просто ангельское терпение. Обещаю, что, как только мы вернемся в Дублин, я устрою тебе чудесный долгий отдых.
Поднявшись с кресла, он направился к двери, и Шина проводила его горькой улыбкой. Несомненно, дядя желает ей только добра, но он уже три месяца обещает ей этот долгожданный отдых! Видимо, Донал О'Ши просто не в силах понять, что не все вокруг обладают его бешеной энергией. Причем эта энергия сквозит даже в его облике, с нежностью подумала девушка. Донал был не выше среднего роста, но широкие плечи и мощная грудная клетка говорили о недюжинной силе. Лицо с резкими чертами казалось удивительно молодым для человека пятидесяти шести лет, о возрасте свидетельствовали лишь незначительные проблески седины в густых темных волосах.
— Шина, дорогая, — произнес он с некоторым колебанием в голосе, задержавшись у двери, — завтра тебе придется спеть «Песню о Рори».
Шина замерла и почувствовала, что бледнеет.
— Это что, обязательно? — дрогнувшим голосом спросила она.
Донал О'Ши кивнул, глядя на нее с сочувствием.
— Я обещал О'Дэниелсу. Ты же знаешь, это твой главный козырь. Тем более что ты не исполняла ее на протяжении всего турне.
Шина облизнула пересохшие губы.
— Конечно, дядя Донал, но…
— Я знаю, какое это нелегкое испытание для тебя, дорогая, — сказал Донал, и в его по-прежнему мягком голосе прозвучали стальные нотки. — Но ты же сама понимаешь, что это необходимо. Мы не должны позволить им забыть Рори и то, как он умер, даже если нам тяжело об этом вспоминать. Ты ведь этого не хочешь, правда, дорогая?
Шина на секунду прикрыла глаза, ощутив болезненный укол от этого ласкового упрека. Затем она подняла на дядю заблестевшие от слез глаза.
— Конечно, я не хочу этого, — едва слышно выдавила она. Дверь за Доналом тихо закрылась.
Какое-то время Шина сидела неподвижно, пытаясь совладать с нахлынувшими на нее чувствами. Глупо так расстраиваться, она ведь знала, что нельзя навсегда исключить из своего репертуара песню о брате — самое известное ее произведение. Ей еще повезло, что дядя не настоял на его исполнении раньше, стараясь по возможности щадить ее чувства. Это будет не так уж страшно, успокаивала себя Шина. Ее дядя и Шон поддержат ее. Они всегда были рядом, когда она в них нуждалась.
И вообще нечего сейчас об этом думать! Шина машинально вытащила из пакета салфеточку и начала стирать с лица крем. Ей еще предстоит пройти через прием, устроенный О'Дэниелсом, и дядя очень расстроится, если она не будет вести себя должным образом. Конечно, свое недовольство он выскажет лишь в очень мягкой форме.
Ее родители погибли в автокатастрофе, когда ей было одиннадцать, и дядя Донал взял Шину и ее брата Рори к себе. С тех пор он проявлял не только необходимую заботу о племянниках, но и бесконечную доброту. Теперь же за эту доброту следовало воздать по справедливости.