Чтение онлайн

Разумовский издал какой-то помпезный аккорд и рассыпался шумными аплодисментами, похожими на хлопанье сотен кожаных крыльев, точно взмыла испуганная стая летучих мышей.

Появилась палата с Гребенюком и Алешкой Разумом.

«А что это вы принесли в чемодане?» — спросил Алешка. — «Ну, наконец-то! — обрадовался Гребенюк. — Проявил интерес. Это, Разум, латерна магика. В переводе означает „волшебный фонарь“. Слыхал о такой штуке?» — Алешка помотал головой. «Волшебства в нем, конечно, нет, но вещь удивительная. — Гребенюк с гордостью похлопал агрегат по черному крупу. — Эту штукенцию придумали, когда еще не было кинематографа. Устройство очень простое. — Гребенюк шлепнул ладонью по тыльной стороне тубуса и вытряхнул красивый медный цилиндр, сверкнувший выпуклой линзой. — Имеется деревянный корпус, к которому навинчивается объектив. Внутри рефлектор и лампочка. Раньше, до электричества, свечки были. Вот сюда, — он указал на подвижную пустую планшетку перед объективом, — вставляются стеклянные пластины с картинками. Изображения обычно проецировались на клубы дыма. Только вообрази, Разум, какое впечатление производили на необразованных людей эти дымящиеся в воздухе картинки?! Во Франции „волшебный фонарь“ одно время даже называли фонарем ужаса — лантэрн д'орер…»

Гребенюк, то бишь Разумовский, произнес французский термин с глубоким прононсом.

«Хотя что в нем ужасного? Чистая оптика и никакого мошенничества. — Гребенюк щелчком присоединил объектив, потом взялся за стенки коробки, потянул в разные стороны. Коробка разъехалась, как раскладной слесарный ящик. В многочисленных отделениях, проложенных для мягкости бархатом, плотно лежали пластины. — С появлением кинематографа слава волшебного фонаря, увы, поблекла, а в нынешнее время его вообще не увидишь — заменили более современными фильмоскопами. Но я, Разум, очень люблю этот старенький волшебный фонарь. И не только потому, что это память о моем учителе, Арсении Витальевиче Сухово, замечательном педагоге, соратнике великого Макаренко…»

Сцена «Гребенюк рассказывает Разуму о волшебном фонаре» показалась мне удивительно знакомой, будто я уже видел ее раньше, или даже больше — не видел, а проживал. Вдруг я понял, что все это, хоть и с нюансами, дублирует появление Разумовского с диапроектором в Детской комнате милиции.

«Вот теперь, Разум, мы подошли вплотную к цели моего визита. Я хочу продемонстрировать тебе поучительную, на мой взгляд, историю. — Гребенюк задернул плотные темно-синие шторы. Палату окутал таинственный мрак кинозала. — Хочешь, воспринимай ее как сказку. Ты ведь любишь мультипликацию?»

— Еще бы! — с жаром ответил Разумовский, случайно потеснив своим взрослым голосом дискант Алешки Разума.

Гребенюк присел возле волшебного фонаря, что-то покрутил, и яркий луч расплылся на стене желтым пятном.

«А где вы возьмете здесь дым? — Алешка зачарованно глядел на освещенную фонарем стену. Гребенюк хмыкнул: „А "Беломор“ на что?“ — Он достал из кармана галифе пачку папирос и коробок спичек. Раскурив папиросу, Гребенюк направил густую струю дыма на пятно света.

"Присаживайся, Разум, — скомандовал Гребенюк, — начинаем сеанс. Дзынь, дзынь, дзынь!" — Алешка свесил ноги с кровати, чуть нагнулся вперед, чтоб лучше видеть небольшой экранчик. Грудь распирало чудесное волнение, словно и не было в его жизни этих больничных месяцев, тазобедренных суставов, анатомических атласов, чердаков и подвалов, изнурительной хромоты, обид, слез…

Несколько глубоких затяжек создали необходимую туманность. Гребенюк вставил в планшетку пластину, двинул рукой, загоняя внутрь "фонаря". В табачном облаке возникла дрожащая картинка-знамя со знакомым названием: "К новой жизни!", которое немедля озвучил Гребенюк. Авторы текста и рисунков оказались неразборчивы — все-таки это был кадр в кадре и детали скрадывались.

"Эта история о мальчике непростой судьбы, — торжественно поведал Гребенюк Алешке. — Детство его пришлось на первое десятилетие советской власти. То были трудные годы, ребята быстро взрослели, рано начинали самостоятельную жизнь. Судьба уготовила нашему герою участь бродяги, вора и налетчика. Он докатился до самого дна жизни, но молодая Советская республика, вдумчивые педагоги, пионерия и комсомол обуздали и выправили нрав, искалеченный войной, разрухой, голодом. Мальчик смог победить романтику уголовного мира и сделаться полноправным советским гражданином! Слова "Мы наш, мы новый мир построим…" уже не были для него лишь строкой из песни. Они воплотились в жизнь!"

Все это время каким-то неуловимым подстрочником бежала закольцованная музыкальная фраза "Наш паровоз вперед летит".

В часть планшетки, что выехала с другой стороны объектива, Гребенюк молниеносно сунул вторую пластину. Дав названию отстояться, он двинул планшетку в обратном направлении. Дымка стала ночной. Кончился "Паровоз", и Разумовский затренькал нищей балалайкой, затянул жалобным, качающимся, словно от боли, детским голоском: "По приютам я с детства скитался, не имея родного угла…"

Показался кирпичный угол дома, распахнутая ставня низкого окошка, откуда лезла фигурка, прижимая к груди тряпичный узел. Красок не было, картинка была черно-белой, под стать далекому времени.

"Стоять, шантрапа!" — рявкнул густым басом Разумовский.

Перекатилась планшетка. Бородатый сторож подскочил к взломанному окну, ухватил воришку за отрепья воротника: "Попался, сволочь! Ворюга!"

В руке мальчишки блеснула полоска стали, ткнулась в сторожа, тот охнул, схватился рукой за бок и хрустко прошептал, точно прошелся по просыпанному сахару: "Убил…" — Почти сразу же этот шепот был подхвачен тонким визгом полуночной бабы-торговки: "Зарезали-и-и-и!!!"

Загрохотали сапоги милицейского патруля. Под тревожный тремор балалаечной струны улепетывала маленькая фигурка в лохмотьях. Кто-то из прохожих бросился наперерез. Мальчишка метнулся в сторону, споткнулся. "Вот он, бандит! Хватай его!" — На упавшего навалились, вывернули руку: "В участок! Там разберемся!"

Гребенюк с ловкостью фокусника менял пластины. Надо заметить, что события с "волшебным фонарем" развивались втрое быстрее. Возможно, с технической стороны это было обусловлено ограниченным числом пластинок, но скорее всего диафильм Разумовского просто не считал нужным излишне подробно останавливаться на вставной истории — он отмечал лишь ключевые моменты, неизменно отвлекаясь на реакцию главного зрителя — Алешки Разума, для которого все это и демонстрировалось. Он сидел на кровати, согнувшись, точно шарил руками по полу, но при этом голова Разума была вздернута и смотрела прямо на стену с дымчатым световым пятном.

Малолетнего убийцу тем временем доставили в милицию.

"Как звать?" — спросил человек в красноармейской гимнастерке.

"Не твое дело, легавый!" — В хриплых подростковых нотках легко угадывался голос будущего спасителя Алешки Разума — Виктора Тарасовича Гребенюка. Крупный план налетчика-беспризорника подтвердил мою догадку — конечно же это был Гребенюк, только в детстве. "Ну, шкет, держись! — пригрозил милиционер. — Кончились твои веселые деньки! В камеру!"

По композиции этот внутренний диафильм не отличался от истории Алешки Разума. Рассказ велся от третьего лица, то есть Гребенюк говорил о себе как о постороннем лице. Единственное, следить за историей было сложнее — на переднем плане, прямо как в кинотеатре, то и дело маячил затылок Алешки Разума, перекрывающий обзор.

— Мало было в жизни Витьки Гребня ярких, запоминающихся дней. Рос он в бедной беспутной семье. Отец Витьки был слесарем, а мать прачкой. Отец мало работал, а все больше пил да скандалил. Нередко, будучи в нетрезвом состоянии, отец угощал спиртным и сына. Мать помнила Витьку пьяным уже в шестилетнем возрасте…