Мурзилка
Шрифт:
– Кому?
– удивилась она.
– Бабе моей, - повторил Сашка.
– Чё уставилась? Не похож я на женатого?
Она отрицательно покачала головой.
– Ну и отлично, - обрадовался Сашка.
– А то я от них устаю, от женатых. Особенно, знаешь, бывают - ручные совсем. Даже вот напьется человек, орлом глядит, песню орет, а ведет его - баба.
– Ну а ты, - полюбопытствовала она, - тоже ручной?
Сашка улыбнулся и лизнул разбитую губу.
– Откуда я знаю? Сама суди...
Она оценила Сашкину хитрость.
– А Шварц?
– Шварц?
– Увлекающийся Сашка не заметил поворота в разговоре. - Со Шварцем какая-то история. Ему бы развестись, а он живет. Ему ж ничего, кроме воли, не надо...
Она вспомнила растерянно-нежные глаза Шварца и подумала, что чутье все-таки не обмануло ее и во всей этой истории Сашка не знает одного - как устал Шварц от своей свободы...
IV
За весь день они не встретили ни души. В конце концов она просто задремала под ровное гудение мотора, но тут дорога вывернула на заросшую кустарником кочковатую равнину, и то, что она увидела, чуть не заставило ее вскрикнуть: во весь горизонт над вершинами деревьев вставала громада ледяной горы. На много километров вокруг вся видимая земля устремлялась к ее подножию, утонувшему в глухой тайге, издалека похожей на бурый мох. Из этого мха вырастал исполинский конус - еще выше, к белоснежной вершине, овеваемой холодом неба. Над вершиной, безобидное с виду, зависло облачко пара, напоминая о том, что в недрах горы глухо идет какая-то неведомая работа.
Гора так и не отпустила их от себя. И когда вечером они сели ужинать, спрятав машину в кустах у переправы через большую реку, ее вершина по-прежнему парила над миром, как безмолвный страж. Надо было встать и уйти подальше ото всех, сесть, обернуться камушком, и просто смотреть на эту гору, и впитывать взором, впитывать... Но вперемешку шли мысли о том, какого черта она вообще оказалась здесь, в пропыленной кабине старого грузовика, и кому это было надо - столкнуть их здесь со Шварцем, потом вмешать в дело хромого, протрясти это все полторы сотни километров по бездорожью, обдать жизнерадостным Сашкиным смехом и вывалить наконец на этом берегу, в виду этой горы, с ощущением, что за эти сутки она прожила целую жизнь, хотя ничего, ровным счетом ничего с нею еще не случилось. Причем она понимала, очень слабо еще понимала, что по какому-то большому человеческому счету эта жизнь - она не то чтобы ценнее, но как-то всамделишней всего, пережитого ею самостоятельно до сих пор, за исключением некоторых мгновений детства...
А Юра - тьфу.
А может быть, это и было настоящее, которое она искала? Она ведь не знала, какое оно - настоящее.
Что-то должно было произойти. Она поняла, что к ее чувствам примешивается и страх - именно теперь, когда душа полна была восторга. Хотелось костра, но Шварц, вопреки ее ожиданиям, костер разводить запретил. Поэтому они сидели вчетвером возле гудящей паяльной лампы и слушали, как, раскаляемый струей голубого пламени, направляемого согнутой трубой, гулко ухает закипающий чайник.
– Тут вообще место такое...
– вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Сашка.
Она поняла, что ему надоело молчать и он рвется рассказать какую-нибудь историю. Желтый глаз Николая сверкнул огнем, и глухой его голос прокашлял неодобрительно:
– Что за "такое"?
– Оживленное, - уже пустился в рассказ Сашка.
– Если и возьмем кого, то тут, на этом броде. В прошлый раз майора Коблева прихватили. Вот это было дело... Голливуд!
Сашка сделал паузу и прикурил от огненной струи лампы.
– Майора этого мы давно ловим. Очень уж, сволочь, браконьерствует. И вот на этом самом месте засекаем - с той стороны реки вездеход. Все как обычно: я за руль, если догонять придется. Двое наших по краям дороги, вперед Шварца с жезлом выпустили. Только его из воды выперло - Андрей его тормозит. Тот по газам! Чудом он Шварца тогда не зацепил. Я мотор завожу, смотрю, кто-то из наших ему на крышу запрыгнул, вцепился, как кошка, и к кабине ползет. Гоню. Но только бесполезно. Он по тундре на гусеницах быстрее меня. Гляжу - блестит в колее. Рыба, мать твою! Рыбу выбрасывают! Жму еще и вдруг - чуть в зад ему не въехал. Выскакиваю - Николай уже наверху сидит, этого гада держит.
Сашка затянулся и эпически сплюнул.
– Оказалось, майор люк задраил, прет себе и прет, ничего с ним не поделаешь. А Коля по морде вездехода сполз и курткой окна ему закрыл. Майор наверх - а Коля его ракетницей по башке. А я солдатика взял, который из кузова рыбкой сорил... Только все равно не засудили его, отмазали вояки. Дело даже завели, штраф хотели им впарить в триста тыщ - а как с гусей вода. Теперь опять он по этим местам шарится. Чуть к ним начальство - они его на заготовки. А сейчас мне точно известно - они начальства ждут...
Она посмотрела на Сашку и впервые, кажется, увидела его каким-то другим взглядом; потом попыталась представить себе своих однокурсников, атакующих вездеход, и поняла, что это не смешно, а даже неприлично отчасти. Но уж они бы нашли, что сказать в свое оправдание. Чего-чего, а слов им всегда хватало!
Она впервые осмелилась обратиться к Николаю:
– А как же вы так смогли - с больной ногой-то?
– Вот так и смог, - обрубил он, не оставляя ей возможности для продолжения разговора.
Шварц встал и хлопнул себя по карманам:
– Ты бы сдерживал, Коля, себя...
Тот промолчал. Сашка достал откуда-то карты и, перетасовав, спросил, явно желая разрядить напряжение:
– Ну что, в "дурачка" сыграем?
Никто не ответил.
– Я по берегу пройду, - сказал Шварц.
Ничуть не расстроившись, Сашка сдал на двоих и, насвистывая под нос какой-то дурацкий мотивчик, тут же выиграл у Николая первую партию.
– Подставляй нос.
Ей неприятно было, что Сашка хлещет по носу проигравшего партнера, а тот терпит, как будто они балбесы какие-то, а не герои.
Они ведь были герои?
Как аргонавты в старину. Наверняка и аргонавты были грубым мужичьем и охальниками.
Николай тем временем снова проиграл. Воодушевленный Сашка не мог сидеть спокойно и, отсчитывая удары по носу Николая, то и дело оборачивался к ней, как бы приглашая разделить с ним радость победы. После каждого удара желтый глаз Николая прищуривался, непроизвольно наполняясь слезой.
Ей стало не по себе.
– Это он ради тебя, - с усмешкой глупо сказал Николай.
– Вишь, как расстарался...