Чтение онлайн

— А что Рыжий?

— На могиле своего друга и соратника он поклялся достать убийц.

— Вы что же хотите сказать?

— Вы умная женщина, Настя… подумайте. Тихорецкая раздавила окурок, посмотрела на Обнорского с нескрываемой ненавистью.

— А вам-то, господин журналист, зачем все это надо? Что вам с этого? Сенсации ищете? Или дружбы с Рыжим?

Обнорский посмотрел на Настю с иронией… Но с мрачной какой-то иронией. Промолчал.

— Рыжего я не боюсь, — сказала Настя. — Я, в конце концов, супруга первого заместителя начальника ГУВД. Генеральша.

— Бросьте вы… Не супруга вы ему. И даже не жена… Не станет он из-за вас влезать в это дерьмо. Да и не тягаться генералу с Рыжим, уровень не тот.

— А это мы еще посмотрим, господа. У меня есть рычаги воздействия на муженька.

— Компроматом вы с нами поделитесь, — кивнул Обнорский.

— Вы ради этого пришли? — спросила Тихорецкая с интересом.

— Нет… Хотя и это тоже представляет интерес. Что там у вас: взятки? Контакты с криминалом?

— Нет, банька с девками. Любите порнуху?

— С участием высоких должностных лиц — обожаю.

— Значит, договоримся… Если деньги вам не нужны, — кивок на сумку, — в суд вы пойти не можете… Я сдаю вам Тихорецкого с потрохами — и все довольны. Так?

— Нет, — сказал Обнорский, — не так. Относительно денег разбирайтесь с ребятами. Компромат на Тихорецкого я возьму. Считайте это первым своим взносом.

— Первым взносом… каков же второй?

— Вы, Анастасия Михайловна, сами — я подчеркиваю: сами!… — должны прийти к Рыжему, рассказать ему все и упасть на колени.

— Вы с ума сошли?!

— Нет! Я не сошел с ума. В результате вашей аферы убит человек. Этого мало? Вы взяли на себя самый страшный грех: убийство… И ни капли раскаяния нет в вас. Вы мне отвратительны, Анастасия Михайловна… Вы спрашиваете: не сошел ли я с ума? Вы — у меня?! Вы вдвойне чудовище потому, что вы женщина. Вам нет оправдания, а я — сумасшедший, по-вашему — пытаюсь дать вам шанс.

— Подождите, — сказала Настя быстро. — Подождите же! Вы же не поняли ничего… Саша! Скажи ему, Саша.

Зверев поднял голову, посмотрел на Настю странным, отсутствующим взглядом.

— Вы чудовище, Анастасия Михайловна, — устало повторил Обнорский.

— Но вы же понимаете… Вы же просто не хотите понять…

— Что я должен понять?

— У меня, — тихо сказала Настя, — не было выхода.

Второй раз за все время разговора прозвучал голос Зверева:

— Ложь! Если бы ты продала свою квартиру, свою тачку, свои фирмы… Если бы ты, Настя, сделала это, ты погасила бы все долги. А ты на мокрое пошла. Я много жуликов знал… разных. Дремучих. Но и из них не каждый так поступил бы. Ты теперь уже последний край перешагнула… Ты…

Зверев недоговорил то, что собирался сказать, махнул рукой, поднялся и вышел. Он прошел через приемную, мимо секретарши с любезной дежурной улыбкой. Он прошел через коридор и тамбур, мимо охранника с внимательным дежурным взглядом. Через автостоянку, мимо микроавтобуса «пежо» с работающей видеокамерой… Он прошел мимо, мимо, мимо.

Мимо!

Обнорский вышел из офиса спустя полчаса или чуть больше. Зверев времени не засекал, сидел в своей «девятке». В каком-то смысле он вообще находился вне времени… Впрочем, философы считают, что время объективно, неповторяемо и необратимо.

Андрей вышел из офиса, подошел к машине и сел рядом с Сашкой. На заднее сиденье швырнул спортивную сумку.

— А хочешь, Саша, — сказал он, — пойдем и напьемся в хлам?

— Нет… Что в сумке?

— Кассета с Тихорецким и деньги.

— Какие деньги?

— Не бойся. Не ТЕ. Анастасия Михайловна любезно отмусолила сто пятьдесят тонн зелени из скромных личных сбережений. Вам с Виталием… Компенсация, так сказать.

— Мне ничего не надо.

— Ну, это, брат, твое дело. Некоторое время (объективное, неповторяемое и необратимое) сидели молча.

— Что она сказала? — спросил Зверев.

— Она сказала, что мы уроды. И неудачники.

— Что она сказала про то, как поступит дальше? Пойдет она к Рыжему?

— Она сказала, что подумает. И чтобы ей легче думалось, я объяснил: через неделю вся информация по делу Малевича все равно окажется у Рыжего на столе. Так что сроку у нее неделя. А она сказала, что подумает.

— Подумает, — повторил Сашка, — подумает… дай закурить.

Обнорский заглянул в левый нагрудный карман рубашки, в правый.

— Вот черт! — Сказал он. — Забыл у этой твари и сигареты и зажигалку.

— Я куплю тебе новую, — зло ответил Сашка.

Груду денег Настя бросила в платяной шкаф. Семьсот семьдесят тысяч! Три полиэтиленовых блока, один из которых грубо вспорот ножом и заклеен скотчем.

Деньги «не грели», не возбуждали. Теперь они стали пропуском в ад. Большие Деньги часто становятся пропуском в ад. Такое у них интересное свойство. Люди знают об этом давно. Очень давно. Но все равно очень любят деньги, этот пресловутый «всеобщий эквивалент»… Чего?

— Меня нет, — сказала Тихорецкая секретарше и заперла дверь кабинета изнутри.

Дверь не могла отгородить ее от сложившихся проблем. Скорее, это был некий подсознательный символический акт… Она заперла дверь, пересекла кабинет и безвольно опустилась в кресло. На мониторе компьютера крутилась бессмысленная абстрактная картинка.

Что ты сидишь? Что ты сидишь, Настя? Что-то же нужно делать. Получается: пришел какой-то журналистик и загнал тебя в угол?… Нет, не так. Если бы это был просто журналист, я бы сама поставила его в угол. Но он пришел с приговором в руках… Сволочь! Какая все-таки сволочь! Но козыри у него такие, что не перебить. И навязать ему свои правила игры тоже не получится… Устранить? Нет. Нереально это, Настя… нереально. И купить нереально. Из ИДЕЙНЫХ! И к Наумову за помощью не обратишься… И к бывшему муженьку тоже, потому что сама сдала его по глупости и с перепугу. От неожиданности, от растерянности… Эх, Настя-Настя, что-то ты совсем форму потеряла последнее время. Но это не оправдание, родная. И вообще, все оправдывает только победа. Поражение нельзя оправдать ничем.