Чтение онлайн

Аболи с такой силой налегал на весла, что глаза его лезли из орбит и налились кровью, а татуированное лицо превратилось в страшную маску. Весла в его больших руках гнулись, как свежие ветки, вода негромко шумела под носом шлюпки и прямым, как стрела, следом расходилась за ней.

Но дау была резвее, и ей требовалось преодолеть меньшее расстояние. Хэл почувствовал в груди ледяной ужас, когда наконец понял, что им не успеть — шлюпка была еще в ста ярдах от Дориана, а дау уже подошла к нему и развернулась по ветру так, чтобы пять человек смогли перегнуться через борт и схватить мальчика.

Они подняли его, брыкающегося и сопротивляющегося; с его одежды лилась вода. До слуха Хэла донеслись крики Дориана. Хэл достал из-под жилета пистолет и в отчаянии прицелился, но знал, что его усилия тщетны. Аболи крикнул:

— Не надо, Гандвейн! Ты можешь попасть в мальчика.

Хэл опустил пистолет и бессильно смотрел, как Дориана перетащили через грязный планширь, а капитан дау развернул суденышко, и оно пошло по ветру. Ее парус с хлопаньем надулся, и дау с поразительной скоростью начала уходить. Арабский экипаж выкрикивал оскорбления и насмешки. Несколько человек выстрелили из джезейлов, и в воду вокруг шлюпки с плеском посыпались пули.

Экипаж шлюпки повалился на палубу, с трудом дыша и обливаясь потом. Все молчали, только смотрели вслед уходящей все быстрее дау; всех потрясла потеря славного мальчугана, любимца экипажа.

Затем два араба подняли сопротивляющегося Дориана в воздух, чтобы люди в шлюпке ясно видели его лицо. Один достал из ножен на поясе кривой кинжал и занес над головой, так что солнце отразилось в серебряном лезвии.

Потом он схватил Дориана за подбородок и запрокинул ему голову, как свинье на бойне. Прижал лезвие к горлу мальчика и держал его там, с улыбкой глядя на остальных матросов дау.

Хэл почувствовал, как часть его существа съеживается и умирает внутри; с его губ, вопреки желанию, сорвался шепот:

— Боже, молю тебя, пощади моего мальчика. Я сделаю все, что ты велишь, только избавь меня от этого.

Дориан в руках араба по-прежнему сопротивлялся, и неожиданно шапка с его головы свалилась. Длинные золотые волосы упали на плечи и засверкали в солнечном свете. С явным ужасом араб отдернул кинжал от горла мальчика. На дау неожиданно началось смятение, и весь экипаж собрался вокруг Дориана, крича и жестикулируя.

Потом Дориана утащили, и его не стало видно. Дау под своим единственным треугольным парусом быстро шла вперед.

Она уже была в двух милях от „Серафима“, когда Хэл нашел в себе силы и приказал возвращаться на корабль, но то и дело продолжал оглядываться. Он видел, что дау следует по проливу на север за „Минотавром“, который теперь едва виднелся на горизонте.

— Там я его и буду искать, — прошептал Хэл. — И не успокоюсь, пока не найду.

На борту „Серафима“ предстояло спешно проделать большую работу, чтобы спасти корабль. Это помогло Хэлу пережить первые страшные часы после утраты. Корабль не слушался руля — его, как огромный плавучий якорь, держала мачта со всей массой снастей и парусов. Хэл поставил на уцелевших мачтах паруса так, чтобы держаться подальше от наветренного берега, но это лишь отдаляло миг, когда корабль прибьет к суше.

Под предводительством Аболи и Большого Дэниела десять человек, вооружившись топорами, принялись освобождать „Серафим“ из путаницы тросов и парусов. Работа была опасная — когда перерубали трос, нагрузка перераспределялась неравномерно и мачта дергалась, грозя сбросить людей в воду.

Пока „Серафим“ боролся с мощным тяготением порванных снастей, они все ближе подходили к коралловым рифам, и Хэл бегал от одного борта к другому, следя за приближающейся сушей и руководя усилиями матросов с топорами, показывая, какие тросы еще держат упавшую мачту.

Зеленая горбатая спина Рас-Ибн-Кума неуклонно приближалась, все выше вздымаясь над кораблем, боровшимся за жизнь. Волны подбрасывали „Серафим“, глубина под килем становилась все меньше, и клыки черных кораллов нацелились на корабль, дожидаясь возможности вспороть ему брюхо.

Но вот наконец мачту удерживал только один десятидюймовый манильский трос фока-штага. Он туго натянулся, жесткий, как железный прут, так что давление выжало из волокон морскую воду. Большой Дэниел отослал моряков с топорами подальше, а сам остался, легко балансируя на упавшей мачте. Он собрался, рассчитывая удар, потом высоко взмахнул топором и опустил его на натянутый трос. И так точно рассчитал удар, что трос не лопнул, перерубленными оказались только пять его нитей.

Остальные нити еще больше натянулись и с треском начали рваться под огромным давлением, мачта громоздко приподнялась, и Большой Дэниел едва успел спрыгнуть. Конец сломанной мачты со скрипом проехался по планширю, и наконец мачта упала в воду и начала отплывать от корабля.

„Серафим“ немедленно и с благодарностью ответил на освобождение от пут. Сильно накрененная палуба выпрямилась, корабль начал слушаться руля. Корма повернулась, и он начал отходить от мыса Рас-Ибн-Кум, грозившего взять его в плен.

Хэл быстро подошел к наветренному борту и смотрел, как брошенная мачта плывет к берегу. Он тщательно отметил место, где ее должно выбросить. Потом все внимание обратил на то, чтобы благополучно поставить корабль на якорь.

Меняя и приспосабливая паруса на двух оставшихся мачтах, постоянно работая рулем и слегка меняя курс, он сумел провести серьезно поврежденный корабль мимо опасного мыса в залив за ним. И сразу понял, почему аль-Ауф выбрал это место для засады.

Залив закрытый и достаточно глубокий, так что в солнечном свете вода казалась лазурно-синей. Высокий мыс прикрывал от муссона, и, глядя через борт, Хэл разглядел в десяти морских саженях ровное песчаное дно.

— Приготовиться отдать якорь, мистер Тайлер, — сказал он, и, когда якорь с плеском упал в воду и заскрипела, разматываясь, якорная цепь, водоворот горя, грозивший затопить его в эти последние ужасные часы, снова обрушил на него свое черное бремя, сулящее гибель. Теперь Хэл мог думать только о Дориане.

В его сознании навсегда запечатлелась картина: мальчик, бьющийся в руках арабов, кинжал у его горла… Хэл знал, что никогда ее не забудет. Горе лишило его мужества. Оно словно высосало силу из его мышц, оборвало дыхание. Ему хотелось только забвения. Хотелось уйти в каюту, броситься на койку и предаться горю.