Мужество
Шрифт:
– Леша, тебя на репетицию ждут!
И, увидев Сергея, приветливо поклонилась:
– Здравствуйте, товарищ. Посмотреть пришли?
Сергей удивился ее приветливости, но вспомнил о своей красноармейской форме – это она открывала ему все двери.
– Лидинька, покажи ему клуб, – сказал Епифанов. – А я, браток, побежал… И я уже не Епифанов, а купец Восьмибратов… Пока!
Он скрылся за одной из дверей.
Сергей слушал женский голос, царивший над всеми звуками.
Лидинька охотно болтала, показывая клуб. И Сергей не стеснялся расспрашивать ее.
– А кто секретарь комсомола?
– Круглов Андрюша… Чудесный парень!
– А много осталось старых комсомольцев?
Она называла фамилии – почти все были известны ему. Конечно. Катя и Валька женаты. А Генька Калюжный в армии… Она не назвала Семы Альтшулера.
– А Сема Альтшулер?
Она вскинула на него удивленные и внимательные глаза:
– А вы откуда его знаете?
– Да так, приходилось…
Лидинька подозрительно оглядела его и сдержанно сказала:
– Он здесь. Он на лесозаводе был, а теперь на доках. Теперь лозунг: «Комсомольцы строят доки». Все старые комсомольцы там.
Женский голос запел за стеною:
На нивы желтые нисходит тишина…
Этот голос… Может ли быть? Как она пела тогда… у озера… Она говорила, что музыка льется с неба… Неужели она? Он хотел заглянуть в дверь, но Лидинька испуганно остановила его:
– Нет, нет, туда нельзя. Там кружок сольного пения.
– А кто это поет? Такой голос!
– Это директор больницы. Тоже старая комсомолка. И такой молодец! Она в заочном медвузе учится и поет так замечательно. Ее в консерваторию послать хотели, но она отказалась.
Душа моя полнаРазлукою с тобой и горьких сожалений…И каждый твой упрек я вспоминаю вновь…Голос разливался, ничем не сдерживаемый, окрепший, звучный, напоенный искренней страстью.
– Васяева? – замирая, спросил Сергей. Лидинька в упор смотрела на него. Ее лицо стало очень серьезно.
– Да, – сухо сказала она, – Васяева. Она замужем. У нее двое детей. Она очень счастлива.
Проводив Сергея до двери, она побежала за сцену, нашла Епифанова.
– Это Голицын?
– Да… Понимаешь ли… я не знал, как сказать при нем…
– Сказать, сказать! Ты лучше подумай, что теперь делать… Говорить ей или нет?
А Сергей шел по улице, оглушенный, подавленный, преследуемый страстным голосом, звучавшим в ушах. Все, что было пережито, передумано, что волновало и мучило его два года, вдруг разом прорвалось и ослепило его острой болью. Он был одинок, покинут, бесконечно несчастен. Жизнь развивалась без него. Он стал никому не нужен. Его забыли. Тоня, так сильно любившая его, забыла, счастлива, окружена уважением… У нее двое детей… Двое? Уже?.. Значит, она сразу же вышла замуж… А впрочем, что ему до этого! Все равно она далека, далека, бесконечно далека ему… И Галчонок… Где теперь Галчонок? Она тоже далека и равнодушна… Он узнает всех, а его никто. Лилька, глупая, веселая Лилька – и та теперь знатная бетонщица Савелова, и у той муж! И та не узнала… Один, отвергнут… Чужой! Чужой!..
И что делать? Ну, он покаялся комиссару. Он неплохо вел себя в походе. В газете напечатана благодарность. Но разве этого достаточно, чтобы старые друзья простили ему, приняли как своего? А без этого – как жить? Как ходить по городу чужим, если все здесь дорого, близко, интересно! Как смотреть в глаза встречным, если встречный, узнав, может отвернуться и сказать: «Дезертир… ты вернулся поздно. Главные трудности уже пережиты!..» Нет, мало покаяться перед комиссаром. Надо пойти к Круглову, все объяснить, сказать: «Забудьте! Испытайте на деле».
Он вздрогнул и остановился посреди улицы. Круглов шел ему навстречу в распахнутом у ворота полушубке, неторопливой походкой спокойного, уверенного в себе человека. Он был все такой же, но выражение его лица изменилось. Как-то резче, мужественнее очерк губ, определеннее морщины на лбу. И глаза иные – без юношеской мечтательности, озарявшей их таким нежным светом, когда комсомольцы, бывало, спорили и мечтали у костра в холодные ночи. Глаза стали глубже, строже, сосредоточеннее. В их твердом взгляде отражалась углубленная работа ума, много продумавшего и пришедшего к четким выводам. Человек с такими глазами может все понять, выслушать; с ним не страшно говорить о самом мучительном.
Сергей стоял посреди улицы, поджидая. Его пугали только первые слова, первый взгляд. Он не сомневался, что Круглов узнает его. Он живо вспомнил злосчастный вечер своего бегства. Лодка крутилась на волнах. Круглов кричал в темноту отчаянным и сильным голосом: «Ребята! Комсомольцы! Вернитесь!..» Ему ответили матерщиной и угрозами.
Как встретит он теперь? Как с первых же слов внушить ему, что того Голицына уже нет, что тот Голицын проклят самим собою?
Пять шагов отделяло их… четыре… три…
Взгляд Круглова коснулся Сергея, осветился благожелательной приветливостью… Узнал? Не сердится? Читал в газете? Сергей хотел заговорить – и ничего не сказал. Он ждал…
Но взгляд Круглова скользнул дальше.
Круглов, свободно размахивая руками, прошел мимо красноармейца, глазеющего на Новый город, и стал удаляться. Не узнал! Забыл… Голицын для него уже не существует, он канул в прошлое, он похоронен в старых списках, сданных в архив… И Сергей почувствовал себя так, будто его и на самом деле не существует.
4
Строительство вступило в самый напряженный период, когда так называемые «пусковые объекты» стали в центре всеобщего внимания. С чертежей и планов завод перешел на грунт, выпирал из-под одежды строительных лесов. Размах работы увеличивался с каждым днем. То, что вчера казалось несбыточным, сегодня оказывалось ничтожно малым. Росло население, росли подсобные предприятия, все цифры, определявшие рост строительства, лезли вверх по круто поднимавшейся кривой, а не хватало ни людей, ни материалов.