Чтение онлайн

Он не знал» как ему поступить, чтобы этого не произошло. Проще всего вытолкать Захара и уйти самому. Тогда никто ничего не узнает и всё останется по-старому. Ведь не вошёл же он, когда мать стояла на коленях перед Лизой. Вот как легко и просто можно остаться в стороне: никто ничего не узнает, и все будут думать, что ты приличный, уравновешенный человек, который оберегает свою честь. И никому в голову не придёт, что такое сбережение чести есть бесчестность и трусость.

Стул, на котором полчаса тому назад сидела Лиза, всё ещё стоял на старом месте около дивана.

Игорь с размаху положил свои ладони на спинку стула и крепко сжал пальцы. Всё это успокоило его, и он даже сумел объяснить, зачем он привёл Захара сюда, вместо того, чтобы самому поговорить с ним:

— Я стоял у окна, когда ты разговаривала с Лизой. И всё видел. Вот потому я и привёл его. Сам я не знаю, что сказать. Раньше знал, теперь не знаю.

Мария Ивановна истерично рассмеялась, отчего щёки её покрылись красными пятнами и задрожали ещё сильнее. Она выдернула верхний ящик комода и, погрузив голые руки в пёстрый ворох тряпья, начала рыться в нём. Какие-то воздушные шарфики, ленточки, чулки взлетали вверх, перевешивались через края ящика и падали на пол. Казалось, она месит необыкновенное пёстрое тесто, роняя на пол его лёгкие прозрачные куски. Не переставая смеяться, она выбросила на стол сберегательную книжку:

— Ревизоры, — рыдающим шёпотом произнесла она. — Нате. Проверяйте…

— Да что вы… — стыдливо произнёс Захар и молитвенно сложил пухлые ладони на груди. — Кто же посмел бы подумать?..

Но в то же время, лаская взглядом серенькую книжечку, он медленно двинулся к столу. Он приближался, шаркая подошвами, так, словно делал почтительные реверансы. По лицу его разлилось умилённое сияние.

И вот только сейчас, в эту минуту понял Игорь, как гадок сможет быть человек в своей самой низменной страсти, в преклонении перед собственностью. Никакие лекции о пережитках капитализма не могли бы внушить большего презрения к деньгам, чем этот отвратительный танец.

Ощущение, похожее на тошноту, охватило Игоря. Он сморщился словно от боли и крикнул:

— Ну, давай скорее. Чего там!

Поклонившись в последний раз, Захар отставил мизинец и деликатно «взял книжечку. Толстое лицо его побледнело. Он развернул книжечку, заглянул на ту страницу, где был подведён итог многолетней финансовой деятельности Марии Ивановны, и тут щёки его начали меркнуть, как бы покрываясь тончайшей пылью.

Он вздохнул и аккуратно положил книжечку на прежнее место. Но когда Мария Ивановна свысока поглядела на него, ей показалось, что он смотрит на неё одобрительно и даже подмигивает, давая понять, что ему всё ясно и что его провести не так-то просто.

— Ревизоры, — презрительно повторила Мария Ивановна. — Всё проверили?.

— Бывает, — понимающе прошептал Захар и начал пятиться к двери.

— Нет, подождите, — вдруг приказала Мария Ивановна таким сильным и властным голосам, что Игорь с удивлением посмотрел на неё.

Она стояла величественная и гневная.

— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжала она. — Я поняла вас. Вы думаете, у меня деньги спрятаны. Перед сыном меня позорите. Самое дорогое хотите отнять! Ну, этого не выйдет. Не дам. Я за сына драться буду со всем светом. А теперь уходите, чтобы духу вашего здесь не было. Уходите, подлый вы человек.

Игорь вышел на крыльцо. Светлая ночь стояла лад городом.

Сверху с балкона доносился приглушённый голос инженера Юртаева:

— Что-то крутишь ты, Бакшин… У нас такое мнение: новый цех лесозаводу не нужен. А вот так, не нужен. Вы еще старый не научились использовать. С рабочими, поговори, с инженерами, они тебе объяснят, если сам не понимаешь. Да ты мне ночью по телефону про коммунизм не толкуй. Вам надо строить не цех, а дома. Красиво строить, как Емельянов… Фантазёр? Вот как раз этого-то тебе и не хватает. У нас нет мелких дел, есть мелкие деятели. Вот в этом разрезе и планируйте. А через неделю мы вас вызовем и спросим.

Он помолчал, слушая, я вдруг с энтузиазмом воскликнул:

— Ого! На Вишере! А на что ловили? Ну, это молодцы. А я всё не соберусь… Есть такой грех, заседаем без отрыва от производства. Ну давай, Бакшин, завтра же поговори с людьми, и готовьте свои соображения…

А Игорь сидел на своём крыльце под балконом и думал, что вот живёт с ним рядом умелый и умный человек. Живёт прочно, красиво, потому что знает, для чего живёт. Он строит. Наверное, его не обуревают сомнения и не терзают жизненные неурядицы. Всё у него ясно и определённо. За сотни километров он видит твёрдый фундамент, на котором строитель Емельянов утверждает свои богатые фантазии.

Так почему же этот умный и умелый человек не придёт и не скажет:

— Не так живёте, ребята. Вот как надо!

Так думал Игорь, не подозревая, что Лиза тоже не спит. Сидя на самой верхней ступеньке своей веранды, она тоже слушала ночной разговор по телефону и думала о красивых домах, которые строит в тайге Емельянов.

Она представила себе светлую гладь воды, в которой отразились новые красивые дома в зелёных аллеях цветущей сирени, и голубое небо, и белые облака. Всё это представилось ей с такой отчётливостью, что она даже почувствовала трепет свежего ветерка, дующего с воображаемой реки.

Но в это время в ночной тишине отчётливо послышался разноголосый скрип «бандуры»: кто-то спускался из мезонина. Лиза услыхала голос Юртаева:

— Не спишь?.

— Сплю…

— Ну и молодец. Воюешь? За что ты его?

— Задело.

— Это правильно, Без дела не бьют. Однако, как он сам говорит, «эт зря». Может быть, скажешь, за что?

Игорь что-то сказал. Вспыхнула спичка в темноте, и, пока Юртаев прикуривал, Лиза успела рассмотреть лицо Игоря. Оно было спокойно. Это наполнило негодованием её сердце. Неужели всё происшедшее не тронуло его.

Она встала и ушла в свою комнату. Ей казалось, что она, узнавшая первую любовь и пережившая первую измену, очень постарела за один этот вечер. И она думала, что всё случившееся С ней так сложно, что трудно найти выход и уже совсем невозможно простить Игорю его поступок.

Целый день она не разговаривала с Игорем и даже старалась делать вид, что не замечает его. Днём это было не трудно. Он работал в стереотипном цехе, где устанавливали новый пресс, а она в своём наборном.