Чтение онлайн

– Как же ты можешь! Ведь это бесстыдство.

– У настоящего журналиста стыд атрофируется. Даже у среднего по статусу и положению. Начисто. Иначе как работать?

– Если рассуждать, оставаясь в пределах здравомыслия, то люди хотят получать информацию и, может быть, какую-то простейшую интерпретацию. Даже не интерпретацию, а комментарий, пояснение. Вот и все. Разумеется, в любой профессиональной группе существуют бессовестные люди, но все-таки, продажность и подтасовка фактов - исключение. А от тебя я слышу только одно. Какие и когда «бабки оторвали».

– Это не здравомыслие, это полный бред. Бредософия. Для чего существует газета? Или журнал? Информацию добывать? А потом пересказывать? Их основали, чтобы деньги получать. От ужастиков, типа скелетов с транспарантами. От выборов. От интерпретации, которая лучше оплачивается. С одной твоей этой информацией прогорают вмиг.

– Милостивый государь! Я только одно тебе скажу: это не профессионализм, это торгашество. И сам ты, прости, похож на торгаша. Я очень хорошо себе представляю, как ты якшаешься с какой-нибудь мафией, держишь ларек или даже сам у прилавка стоишь.

– Ничего плохого в ларьках не вижу. Надо будет, поторчу и за прилавком. Нищенство безобразнее. А ты выбирал бы выражения. Какого черта!

– Прости. У меня как-то в голове не укладывается. Прости.

– Между прочим, есть у меня кое-что. В центре держу ксерокс в чуланчике. На двоих с другим журналистом. И, знаешь ли, когда за ним отстоишь семь часов, безо всякого стыда забираешь деньги домой. Честно заработано.

– Малый русский предприниматель?

– Маленький. Как гномик. Оба рассмеялись.

– Между прочим, философ ты тоже не очень философистый.

– Это как коты не совсем котастые, а студенты - не до конца студентистые?

– Да. Ты ведь в армии служил? Служил. А зачем философу в армию? Скажи на милость, зачем философу в армию? Ты умами должен управлять, а не штыком какую-нибудь шину колоть. Не твоя роль. Арлекин не играет Пьеро. Философ ему, раздумчиво:

– Ведь это было в советское время. Тогда все по-другому звучало. Было вполне естественно защищать отечество. Сократ защищал свой маленький полис, почему не защищать мне мою Россию?

– Говоришь складно. Только Сократ был на войне, а не в армии. А где твоя война, философ? С кем ты бился? Ты закосить не мог? Ты же тогда диссидентничал?

– Мог. Не захотел.

– А если бы сейчас - на дубль пойти?

– Сейчас я бы взрывчатку для военкомата нашел.

– Даже лычку там ухитрился получить. Философ в звании ефрейтора! Котлета с мороженым.

– Довольно.

– Хорошо. Заметь, я не спрашиваю тебя о причинах. О причинах я догадываюсь. Я просто намекаю: мы не совсем то, чем должны быть. Жизнь нас приспосабливает к себе. Да, я, может быть, торгаш. У меня, может быть, это в крови. Но я с такой кровью лег в журналисты, как пуля в девятку. Почти в десятку. Чуть-чуть не попал. А ты, философ, наверное, отклонился на двадцать процентов… или на пятьдесят процентов, когда затеял наше дело. Ты сам-то понимаешь от чего ты отклонился?

– Понимаю. Но я, отклоняясь, в какой-то степени возвращаюсь.

– Нормальные герои всегда идут в обход?

– Просто я возвращаюсь длинным окольным путем. Существует механизм, который делает из нас то, чем нам быть не предназначено. И я хочу сломать в нем одну маленькую детальку. Пускай он работает хуже. Чем не философическое действие? Идут, молчат. Дождь кончился. Солнышко на небе слова нежные лепечет. Хорошо ему, умытому.

Философ застенчиво спрашивает:

– Хотя бы чисто теоретически… Какой процент информации, которую TV передает нам, простым смертным, достоверен? Раньше я думал, что при всяком режиме нужно просто уметь вчитываться, видеть написанное между строк. Но, видимо, разрушение зашло глубже…

– Какой процент? Никакой процент. Случайные разрозненные совпадения с правдой факта. Если завтра ты услышишь: президент ожидает в октябре созыва совещания министров иностранных дел стран какой-нибудь «большой семерки»… или «большой восьмерки»? черт с ней, - так вот, они должны будут обсуждать проблемы прав человека в государствах Балтии. Об этом уже есть четкая договоренность с госсекретарем США. Со специальным визитом - чтобы четко договориться - туда летал, скажем, Черномырдин. В общем, если ты услышишь повседневный политический нонсенс, вроде этого, как полагаешь, сколько тут может быть правды?

– Вероятно, почти все. Здесь, на мой взгляд, нет ничего секретного или острого…

– Наивная душа! Вполне вероятно, что президент никого не ждет, госсекретарь ни ухом, ни рылом, а Черномырдин был в Крыму. Балтия - и та - отдыхает. Случайно может совпасть только то, что некто из российского руководства действительно только что побывал в Северной Америке.

– Что, правда? Правда?!

Евграфов с печалью в голосе, брови сдвинуты, глядя философу прямо в лицо, ровно так сообщает:

– Миша, положение значительно серьезнее, чем может показаться. Все зашло дальше самых пессимистических прогнозов. То событие на Звенигородском шоссе, о котором я говорил пять минут назад, на самом деле имело место.

Тринегин как шел, так и встал. Смотрит на журналиста, ждет пояснений. Верит. Целых пять секунд. Евграфов ему в той же манере:

– Наш специальный корреспондент выехал на место. Подробное освещение произошедшего - в вечернем выпуске.

– Важнейший вопрос - кого? Кого из них?

– Мне все-таки представляется более важным вопрос как… - и Евграфов уточняет:

– Как мы, вглухую непрофессионалы, обстряпаем теракт, на которых даже опытные люди сплошь и рядом сыплются. Как?

– Любезный друг! Отклоняемся от темы. С философской точки зрения в основе всего лежит вопрос зачем?
– без него все остальное утрачивает смысл.

– Хорош трепаться! Теряем время. Философ и Евграфов воззрились на Гордея с удивлением. Какое время? Ну какое время? У них целый вечер. На какой пожар торопимся? И потом, что это он, озверину откушал? На людей бросается. Философ ему вежливо:

– Степа, мне кажется, недолгое обсуждение теоретических вопросов не столь уж неуместно…

– Словоблудие! Одно словоблудие! Делом надо заняться.

– Я понимаю, у каждого есть дела…

– Да не тороплюсь я никуда. Просто мне это интеллигентское словоблудие во где сидит! Оно, я скажу, оно меня уже достоестало. И болтают, и болтают… Везде. И тут тоже! У Тринегина сделался очень недовольный вид. Сейчас зашипит, как его кот шипит на пылесос и на швабру. Глаза сверкают недобрым блеском. Словом, задето нечто глубоко философское. Даже голос изменился. Вот он этим самым изменившимся голосом и говорит: