Чтение онлайн

Но больше всего я люблю на этом кладбище его пустынную, заброшенную часть, поросшую огромными тисами и кипарисами — старый участок с давно похороненными мертвецами, который скоро обновят, вырубив зеленые деревья, вскормленные человеческими трупами, чтобы уложить в ряд новых мертвецов под маленькими мраморными плитами.

Побродив немного и проветрившись, я почувствовал, что скоро соскучусь и что пора принести к последнему ложу моей возлюбленной дань чувств, верных ее памяти.

Сердце мое сжалось, когда я подошел к ее могиле.

Дорогая моя, бедная! Сколько в ней было очарования, любви! Какой она была беленькой, свежей! А теперь, если бы раскрыть могилу...

Склонившись над железной решеткой, я тихо поведал ей свою скорбь, хотя она, наверное, меня не слышала, и уже собрался уходить, как вдруг увидел женщину в глубоком трауре, преклонившую колена на соседней могиле. Откинутая креповая вуаль открывала хорошенькую головку с золотистыми прядями волос, которые казались лучами утренней зари, пробивающимися сквозь ночь траурного убора.

Я уже не хотел уходить.

Она, видимо, тяжело переживала постигшее ее горе. Закрыв руками лицо, она, словно изваяние, застыла в позе олицетворенной скорби, перебирая во мраке сомкнутых, скрытых от света глаз четки мучительных воспоминаний. Казалось, это мертвая думает о мертвом.

И вдруг я угадал, что она сейчас заплачет, угадал по чуть заметному движению спины, напоминающему дрожь ивы, потревоженной ветром. Вначале она плакала тихо, потом все громче, шея и плечи ее содрогались. Внезапно она открыла глаза, полные слез, чудесные глаза, и огляделась кругом с безумным выражением человека, пробудившегося от кошмара. Заметив, что я смотрю на нее, она, видимо, смутилась и закрыла лицо руками. Послышались судорожные всхлипывания, и голова ее медленно склонилась на мрамор. Она прижалась к нему лбом, креп лег на выступ памятника и траурным покровом закрыл любимую могилу. Я слышал, как она застонала, опустилась на землю и, припав к памятнику, потеряла сознание.

Я бросился к ней, стал хлопать ее по рукам, дул ей на веки, читая в то же время скромную надгробную надпись: «Здесь покоится Луи-Теодор Корель, капитан морской пехоты, убитый в Тонкине неприятелем. Молитесь за него».

Смерть настигла его несколько месяцев тому назад. Я был тронут до слез и удвоил свои старания. Они увенчались успехом. Она очнулась, взглянула на меня. Вид у меня был очень взволнованный, я недурен собой, мне нет еще сорока лет. С первого же взгляда я понял, что она будет учтива и благодарна. И я не ошибся. Плача, но уже по-другому, она, отрывисто, тяжело вздыхая, рассказала мне о смерти капитана, павшего в Тонкине год спустя после их женитьбы, женитьбы по любви, так как она рано осталась круглой сиротой и принесла ему в приданое лишь небольшую сумму, требуемую военным уставом. Я стал утешать ее, старался ободрить, помог встать. Потом сказал ей:

— Не оставайтесь здесь, идемте!

Она прошептала:

— Я не в силах идти.

— Я поддержу вас.

— Спасибо, мосье, вы очень добры. Вы, вероятно, тоже оплакиваете чью-нибудь смерть?

— Да, сударыня.

— Смерть женщины?

— Да.

— Жены?

— Подруги.

— Подругу можно любить не меньше, чем жену. Страсть не знает законов.

— Да, сударыня.

Мы ушли вместе. Она опиралась на меня, я почти нес ее по дорожкам кладбища.

Когда мы вышли, она в изнеможении прошептала:

— Боюсь, как бы мне не стало дурно.

— Желаете зайти подкрепиться?

— Да, мосье.

Я увидел ресторан, один из тех, куда после похорон заходят друзья покойного, чтобы его помянуть. Мы вошли. Я предложил ей выпить чашку горячего чая, который, видимо, оживляюще на нее подействовал. На губах ее заиграла легкая улыбка. Она стала рассказывать о себе. Так грустно, так грустно быть одинокой в жизни, одинокой у себя дома днем и ночью, не имея никого, кому можно было бы отдать свою любовь, задушевную дружбу.

Она, казалось, говорила совершенно искренне, и в устах ее это признание звучало очень мило. Я был тронут. На вид она была очень молода, не старше двадцати лет. Я сделал ей несколько комплиментов, которые она охотно выслушала. Потом я предложил отвезти ее домой. Она согласилась. В экипаже мы сидели с ней рядом, плечо к плечу, так тесно прижавшись друг к другу, что тепло наших тел, проникая сквозь одежду, сливалось, — самое волнующее ощущение в мире.

Когда экипаж остановился перед домом, она тихо сказала:

— Я не в силах взойти одна по лестнице, я живу на пятом втаже. Вы были так добры ко мне — разрешите опереться на вашу руку и доведите меня до моей квартиры.

Я поспешил выразить согласие. Она всходила медленно, тяжело дыша. Дойдя до своей двери, она сказала:

— Зайдите на несколько минут, мне хочется как следует поблагодарить вас.

И я, черт побери, зашел.

Квартира у нее была скромная, даже, пожалуй, бедная, хотя просто и мило обставленная.

Мы уселись с ней рядом на диване, и она снова заговорила о своем одиночестве.

Потом, желая меня угостить, она позвонила горничной, но никто не явился, и я с удовольствием подумал, что эта горничная бывает здесь, очевидно, только по утрам: так сказать — приходящая прислуга.

Она сняла шляпку, и я нашел ее очаровательной. Ее светлые глаза пристально смотрели на меня — такие светлые и так пристально, что я не мог противиться страшному искушению: я схватил ее в свои объятия и стал целовать ее веки, которые вдруг закрылись. Я целовал их, целовал без конца. Она сопротивлялась, отталкивала меня, повторяя: «Оставьте меня, оставьте! Да будет ли этому конец?!»

Что она хотела этим сказать? В таких случаях слово «конец» звучит довольно двусмысленно. Чтобы заставить ее замолчать, я перешел от глаз к губам и придал слову «конец» тот смысл, который мне больше нравился. Она не очень сопротивлялась, и когда мы, нанеся оскорбление памяти капитана, убитого в Тонкине, взглянули друг на друга, ее томный, разнеженный, покорный вид окончательно рассеял мои опасения.

Я был любезен, предупредителен, благодарен ей.

Мы еще поболтали около часа, потом я спросил ее: