На Лене-реке
Шрифт:
Мишка Седельников подал с места зычную реплику:
— Как новый начальник придет, так у нас все плохо. Месяц проживет, и опять все у нас хорошо. — И, выдержав пристальный взгляд Перова, добавил с наглецой: — Не в первый раз мы эту песню слышим.
Эта выходка задела не только Андрея.
Строгаль Ынныхаров, пожилой сухощавый якут с темным морщинистым лицом, встал с верстака и подошел почти вплотную к Мишке.
— Говоришь, новый начальник всегда хороший? А старый всегда плохой? Неправда!.. Мы тоже понимаем! Когда начальник с рабочими мало говорит… Придет в цех, только «здравствуй» скажет и то не каждому. Себя шибко умным считает, а рабочего шибко глупым. Тогда и работа плохая… А если начальник к рабочим пришел, рабочим правду говорит, с рабочими советуется, с рабочего хорошей работы требует, значит, хороший начальник… И работа хорошая будет.
Ынныхаров говорил с сильным акцентом, отрывисто, часто останавливаясь посреди фразы и, видимо, с трудом подбирая слова, но рабочие его хорошо понимали, по их лицам видно было, что большинство с ним вполне согласно.
Но Седельников не унимался.
— Вот как он тебя взгреет, так посмотрим, какой будет хороший начальник!
Высокий белобрысый парень, сидевший возле Чебутыркина, громко засмеялся.
Ынныхаров оглянулся, потом снова перевел взгляд на ухмыляющегося Мишку и сказал с усмешкой сожаления:
— Эх, молодой ты да глупый. Совсем глупый! Тебе хороший начальник, кто плохую работу прощает. Нет!.. Я плохо сделал — меня накажи. Ты плохо сделал — тебя накажи. Другой раз хорошо будешь делать, производству польза… И тебе, дураку, польза. Вот что значит хороший начальник.
После Ынныхарова выступило еще несколько человек, одним из последних говорил бригадир перезольщиков Сычев.
Приземистый и широкоплечий, он вышел к столу, за которым Надя писала протокол, и, оглядев всех собравшихся, негромким, чуть хрипловатым голосом начал свою речь, медленно выговаривая слова. Андрей вспомнил, что этот рабочий первый сочувственно отнесся к требованию навести порядок в конторке.
— Правильно, — сказал Сычев, кивнув в сторону Ынныхарова. — Мало с нами говорят. Не то что не советуются, а, можно сказать, прячутся от рабочих. А когда и говорят, так все выходит, что в нашей плохой работе кто-то виноват, а не мы. А у нас все хорошо… И мастера хорошие… И рабочие хорошо работают… Все тихо и гладко. Одним словом, «ты меня не тронь, и я тебя не трону». Так все и идет. Андрей Николаевич правильно говорит. Во многом мы виноваты. Наша плохая работа всему заводу тормоз. Я так думаю: если начальник и мастера сами лучше работать будут и с нас строже спрашивать — другой табак будет. А что ты, Седельников, зубы скалишь, так это от твоей дурости.
После выступления Сычева Мишка уже не раскрывал рта, понимая, что сочувствие рабочих на стороне Перова.
Понял это и Андрей. И сознание того, что коллектив верит ему и принимает его в свою рабочую семью, не только обрадовало, но и ободрило: теперь цех будет работать лучше.
Глава пятая
Директор завода Сергей Сергеевич Кравцов выразительно вздохнул и со страдальческим видом прижал длинные узловатые пальцы к лысеющим вискам.
— Еще раз вынужден повторить: мне достаточно одного эксперимента.
На его бледном выбритом лице промелькнула брезгливая усмешка.
— Мне кажется, — продолжал он, — и вы могли убедиться в технической безграмотности предложения строгаля Парамонова. Я, — подчеркнул директор, — в этом был убежден и до проведения опыта. Да, до проведения опыта. Но теперь у нас в такой моде всяческие рационализации, — усмешка снова тронула его тонкие губы, — что отклонять предложение сразу я счел нецелесообразным…
«Вернее, небезопасным», — подумал Андрей.
— Но из каких побуждений вы настаиваете на повторении опыта? Я… отказываюсь понимать.
— Товарищ директор, предложение Парамонова в принципе правильное…
— В принципе, возможно, — опять усмехнулся Кравцов, — а на деле, к сожалению, нет.
— В принципе правильное, — настойчиво повторил Андрей. — Раз на заводе нет двоильной машины, чтобы рационально использовать излишнюю толщину кожи, и мы вынуждены превращать ее в стружку, совсем незачем затрачивать дефицитные материалы на дубление и жирование этой стружки. Излишнюю толщину кожи надо снять до дубления. Иначе говоря, заставить строгальную машину поработать за отсутствующую двоильную. Вот в чем смысл предложения Парамонова.
Кравцов взял со стола бумагу и протянул Андрею.
— Вот в какой сумме выражается «смысл предложения Парамонова». Познакомьтесь с актом технического контроля.
— Я с ним знаком, — спокойно ответил Андрей, — акт правильный.
— Как же тогда понимать ваше настоятельное требование повторить опыт?
— Предложение Парамонова дельное. Надо его осуществить. Кожу следует строгать перед дублением…
Кравцов сокрушенно развел руками. Не обращая внимания на жест директора, Андрей продолжал:
— Нужно только правильно подготовить кожу для строжки.
— А именно?
— Прохромировать ее. После этого кожа будет строгаться нормально, и сортность ее не снизится.
— Позвольте, — возразил Кравцов, уже начиная сердиться, — но это также дополнительные затраты. В чем же смысл? Если даже поверить вам, что сортность не пострадает, то экономия на дубителях поглотится расходом материалов на хромирование. Простите, — с трудом удерживая зевок, закончил он, — все это смахивает на беспочвенное прожектерство. Не могу его поощрять. Забота о сбережении государственного достояния — основная обязанность советского хозяйственника.
Последнюю фразу Кравцов почти продекламировал.
«Ишь, отчеканил. Как перед микрофоном», — подумал Андрей и едва не улыбнулся при виде победно взглянувшего на него Кравцова.
— Вот технический расчет, — твердо и спокойно возразил он. — Проверьте. Стоимость хромирования составляет незначительную долю стоимости дубителей. Кроме того, при хромировании сокращается производственный цикл.
Кравцов взял из рук Андрея папку с расчетами и сел. Несколько минут он внимательно просматривал их.