На Лене-реке
Шрифт:
— Я уеду… в Ташкент, к тете.
Людмила ушла и вечером домой не вернулась. Андрей знал, что она у Ревекки Борисовны. Несколько раз он порывался позвонить по телефону, но удерживал себя. Людмила тоже не позвонила.
На другой день днем, когда Андрей был на работе, Ревекка Борисовна принесла Клавдии Васильевне записку от Людмилы. Людмила просила послать ей белье и домашние туфли.
Вечером Андрей позвонил.
К телефону подошла Ревекка Борисовна. Андрей попросил позвать Людмилу.
— Она отдыхает.
— Мне очень нужно с ней поговорить, — настаивал Андрей.
— Хорошо, я посмотрю, — ответила Ревекка Борисовна и через минуту сказала: — Она заснула. Мне не хочется ее будить. Она все жаловалась на головную боль.
— Простите, — ответил Андрей и положил трубку.
Почему так случилось? Кто в этом виноват? И в чем виноват он сам?
Андрей вспомнил первую размолвку еще там, в Москве, когда он сообщил о своем решении ехать в Приленск. Как он тогда поступил? Вместо того чтобы доказать Людмиле, что она не права, он стал ее уговаривать: «Едем всего на два года» — и этим невольно признал справедливость ее рассуждений, что жить можно только в Москве, что поездка на Север — это лишь временная вынужденная житейская неприятность.
Сейчас Андрею было ясно, что принципиальности у него тогда не хватило.
А ведь так было не раз.
Почему он смирился с тем, что Людмила до последнего времени сидела дома и, по существу, бездельничала? Был об этом разговор? Был… Но Людмила сказала: «Вернемся в Москву, найду себе дело, а здесь… неинтересно». И осталась при своем мнении…
Почему у него хватало энергии и мужества настойчиво и упорно преодолевать трудности на работе и почему он оказывался таким бесхребетным дома, в семье?
Почему он сломил активное противодействие Кравцова, но малодушно останавливался, встретив сдержанное, часто пассивное сопротивление Людмилы?..
И трещинка в их взаимоотношениях, которой он вначале не замечал, все увеличивалась и увеличивалась и, наконец, превратилась в непроходимую пропасть…
За окном начинался день. Андрей выключил настольную лампу, подошел к окну и раздвинул занавески. Снег на крышах искрился под лучами восходящего солнца. Утро было тихое, безветренное, и дым из печных труб столбом поднимался вверх.
Андрей долго стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу.
— Ночь прошла, — сказал он сам себе, посмотрел на несмятую постель, повернулся и вышел из спальни. Проходя через столовую, он мимоходом взглянул в зеркало, увидел свое осунувшееся за ночь лицо и невесело усмехнулся.
— Ты куда, Андрюша? — спросила его мать.
— Схожу на завод, — ответил Андрей, оделся и вышел.
Оставаться дома было невмоготу.
Через несколько дней Людмила уехала, но не в Ташкент, а с бригадой в гастрольную поездку по Северному побережью.
В день отъезда она зашла за вещами. Клавдия Васильевна сделала робкую попытку уговорить ее, но Людмила усмехнулась и ответила:
— Оставьте, пожалуйста. Если бы я для него что-нибудь значила, он сам бы мог поговорить со мной.
Глава пятнадцатая
Веселое апрельское солнце спозаранку заглянуло в комнату. Узкий острый лучик, проскользнув между оконными переплетами, кольнул Андрея прямо в глаза.
Андрей посмотрел на висевшие у изголовья ручные часы.
— Шесть часов!
В комнате стоял приятный, слегка терпкий запах лиственницы. Несколько дней тому назад Клавдия Васильевна опустила в кадочку с водой толстый пук темных зеленовато-коричневых ветвей, усыпанных мелкими жесткими почками. За эти дни почки раскрылись, и нежно-зеленые иголочки молодой хвои, вырвавшись на свободу, весело брызнули во все стороны. Концы иголочек золотились в струйках солнечных лучей.
«Сегодня с утра пробный запуск мотора», — вспомнил Андрей. Он вскочил с постели, быстро, в несколько минут, умылся, оделся, позавтракал и вышел.
На улице было весело. Солнечные лучи, отражаясь от уцелевших белых снежных пятен, слепили глаза, поблескивая в свисающих с крыши ледяных сосульках, веселили и будоражили все живое.
Почуявшие тепло воробьи оживленно перепархивали с места на место, оглашая воздух бойким задорным чириканьем.
«Весна на пороге», — подумал Андрей, обходя подмерзшие за ночь лужицы.
В гараже, около укрепленного на бревенчатой раме мотора, возился до неузнаваемости вымазавшийся Федя. Теперь он работал в ремонтно-механическом цехе под началом Кузьмы Никитича.
— Когда ты успел вымазаться? День только еще начался, — спросил Андрей, улыбаясь.
— Масло из картера выливал, — ответил смутившийся Федя.
— Скоро мотор пускать будете?
— Сейчас масла свежего зальем да свечи Гриша заменит.
Вошел Кузьма Никитич и следом за ним плечистый, румяный парень, моторист Гриша. Он нес в пригоршне новенькие матово поблескивающие цилиндрики запальных свечей.
— Проверим зажигание, — сказал Кузьма Никитич, присев у мотора. — Провертывай помаленьку, — сказал он Грише и поднес конец провода к корпусу мотора. Гриша массивным заводным ключом начал осторожно поворачивать вал. Щелкнул импульсатор, и бледная голубая искорка перепорхнула на корпус.
— Точно! — удовлетворенно заметил Кузьма Никитич, проверив положение поршня в цилиндре. — Залейте масла под свечи.
— Зазоры великоваты, — сказал Андрей, рассматривая свечи.
— Ничего, Андрей Николаевич, — ответил моторист, — Запрягаев вчера новое магнето принес, искра сильная.
Пока Гриша завертывал свечи и подключал зажигание, Федя присоединил резиновый шланг от помпы к большому баку, стоявшему в углу, и залил водой рубашку мотора.
— Готово, Кузьма Никитич! — доложил Гриша.