На сцене, в постели, в огне
Шрифт:
Катерина тихо заплакала — от горя, от ревности, от жалости к милой девочке Кате Яковлевой, которая неведомо как будет жить теперь с двумя детьми… Вот, даже похороны Алексея вышли далеко не столь пышные, каких заслуживал бы всеми обожаемый артист. Но денег на погребение в репертуарном комитете дали так унизительно мало, что пришлось сложиться актерам — кто сколько мог. Еще какой-то цирюльник, горячий поклонник игры Яковлева, отдал последние девятьсот рублей — без всякой расписки отдал!
А князь Гагарин в ответ на просьбу Катерины дать побольше денег пожал плечами и сказал, что он, член репертуарного комитета, свою лепту уже внес…
Катерине до сих пор больно вспоминать, как она кричала на Ивана Алексеевича тогда, как рыдала и что ему наговорила. Он немедленно уехал в Москву — поэтому на похоронах его не было, и в глазах Гнедича, Шаховского и других, знавших или подозревавших о тайнах сердца русской Мельпомены, она читала сейчас упрек.
Нет, друзья (в числе которых был, между прочим, и совсем еще юный поэт Пушкин, которому все наперебой предрекали сделаться великим из великих, а он только посмеивался, волочился за красавицами, рисовал на полях рукописей их профили да силуэты — был там запечатлен и античный профиль Катерины Семеновой! — и писал день за днем невероятное количество стихов) не упрекали ее за то, что она огорчила князя Ивана Алексеевича. Они страдали за Семенову! Боялись за ее дальнейшую судьбу. Уже ходили слухи: Гагарин-де начал в Москве погуливать по молоденьким актрисулькам, которым, само собой, так далеко до Семеновой, как до Луны, однако они свежи, незамысловаты, не отягощают мужчину избыточными заботами, они всегда по-щенячьи веселы и признательно лижут ту длань, коя подает им пищу… а заодно брильянтики, перья, тряпки, туфельки, помады и духи… всё, словом, то, на что так падко незамысловатое женское сердечко.
Наверное, в жизни каждого мужчины неизбежно наступает время, когда он устает от сложностей и ищет простоты там, где прежде искал чего-то иного. Несчетное количество раз князь Гагарин делал предложение трагической актрисе Катерине Семеновой, желая узаконить своих дочерей, которых нежно любил. Однако теперь, после рождения сына да еще после этого скандала, Катерина вдруг подумала: а услышит ли она еще хоть раз предложение от князя Ивана Алексеевича? Не пробросалась ли она? Не прогордилась ли? Не протщеславилась?
Легко гордиться, когда ты одна! А как быть с детьми? А как быть с молодой соперницей Колосовой, которую все больше и больше народу называет новой восходящей звездой, предрекая, что вскоре она вовсе затмит начинающее меркнуть светило — Семенову?
И Катерина заплакала еще горше: на сей раз оттого, что вместе с Алексеем Яковлевым умерло то время, когда она могла жить преимущественно мечтами. Теперь ей нужно будет на какое-то время — если не навсегда! — обратиться к суровым житейским будням. И если она не хочет, чтобы унылая, повседневная, привычная для других актеров и актрис (для той же ненавистной, унылой Каратыгиной!) борьба за существование стала ее уделом, первым делом нужно вернуть Гагарина. Но не молить о милости! Нет, нет, на это она — Моина, Кора, Клитемнестра, Федра, Аменаида, Гермиона — неспособна. На это не была способна и Медея, роль которой как раз готовила Катерина Семенова для своего бенефиса.
Медея?.. Да, уж эта женщина умела управлять судьбами — как своей, так и чужими.
Медея! Вот он, ответ.
В один из майских дней 1818 года в Петербургском театре состоялась премьера трагедии Лонженьера «Медея».
Дочь колхидского царя Ээта, некогда помогавшая аргонавтам раздобыть золотое руно и влюбившаяся в их предводителя Язона, вместе с ним бежала в Иолк и стала женой Язона. Однако проклятия покинутого отца и убийство брата не способствовали ее счастью: Язон вскоре разлюбил ее и решил жениться на юной красавице Креузе. Медея, которая не мыслила жизни без этого человека — ведь ради него она совершила столько преступлений! — решила отомстить… да так страшно, что сами боги Тартара содрогнулись бы!
Для начала она послала юной Креузе «свадебный подарок» — роскошное одеяние, надев которое, Креуза уже не смогла с ним расстаться. Да и затруднительно было бы сделать сие, ведь колдунья и чародейка Медея пропитала одеяние ядом, от которого Креуза умерла в страшных мучениях вместе со своим отцом Креоном, который пытался ее спасти.
Язон еще не знал о страшном событии и пытался успокоить ревность и страдания жены. Утешая ее, он уверял, что не бросит их детей.
— Ничто не разлучит их с нежностью моей! — произнес он, не понимая, что этим все равно что вонзил нож в разверстую рану.
— Как?.. Хочешь ты еще лишить меня детей? — воскликнула Медея. — Моих детей…предать ты мачехе дерзаешь?
У зрителей мороз прошел по коже, когда они услышали болезненный вопль, в который вылились эти слова: «Моих детей…»
И тогда Медея решила отомстить неверному мужу самой страшной, самой изощренной местью — убить его детей.
Медея заклинает Тартар разверзнуться и дать ей силы. Тени подземных насельников чередой прошли пред нею. При виде Сизифа, прародителя Креона и Креузы, ненависть исказила ее лицо, но вот перед Медеей явилась тень ее отца, и нежность явилась на смену ярости:
Драгая тень! Скажи: преступный мой побег, Конечно, дни твои печальные пресек, Хоть руку мне простри… Но призрак чей безглавый Бросается меж нас, ужасный и кровавый, Обезображенный от крови и от ран? Он весь ударами растерзан и раздран — Се брат мой!Ее последний крик раздирал душу, а заклинания ее были так страшны, что в публике боялись шевельнуться, чтобы эти темные тени не сошли со сцены и не набросились на людей, ища жертвы. Какая-то дама упала без чувств, но никто и не подумал подать ей помощь. Люди были зачарованыМедеей.
Ну что ж, и другие актрисы, в том числе и m-lle Жорж, играли прежде всего колдунью, фурию. Это не было новостью. Но вот настала сцена прощания с детьми, которых Медея должна убить, повинуясь все той же воле рока, которая в античных трагедиях является главной, всемогущей героиней, — и все увидели, что в ней не осталось ничего от фурии. Она была жалким существом: на нее смотря, почти все плакали в продолжение целого четвертого действия. Она и хочет остановиться — и не может, потому что дети ее, внуки Солнца-Гелиоса, недостойны той жалкой участи, которая их ждет.
Это была первая Медея, в которой человеческие чувства боролись с демоническими страстями, и хоть все зрители отлично знали сюжет трагедии, в душе каждого возникла безумная надежда, что материнская любовь возобладает над волей рока и Медея откажется от убийства.
Увы…
И вот месть свершена. В зале, чудилось, перестали дышать. Приблизившись к Язону, глядя на него в упор, Медея вынула из-под плаща кинжал, которым были убиты дети:
— Смотри! Вот кровь моя и кровь твоя дымится!