Набукко
Шрифт:
– Остров!
Они довольно долго молчали. Это был не просто остров. Они сразу выяснили, что это еще и одинокий остров. Ни при каком всматривании не выявлялось ни в одном направлении ни полоски суши. Напарники молча прохаживались между жестких кустов местного карликового можжевельника. Смотрели вдаль, смотрели вниз. Если уместны образы в такой момент, открытый ими остров был похож на половинку устричной раковины, они находились в том месте, где к створке крепится створка. Долина находилась в выемке. Дальний край долины был заставлен многочисленными, неодинаковой высоты холмами, ближе к скале плотность поселений падала. Чаще встречались рощи-фермы. А меж ними поля, поля… Ручьи, насколько можно было различить сквозь густую ежевичную пену у подножия, выливались из единого места в основании скалы. Самый большой ручей делил остров примерно пополам, другой – Холодный – делил пополам правую половину.
– Ты обратил внимание – за те полтора часа, что мы гуляем, ни одного самолета, а это курортные места?
– Заметил, только не хотелось произносить вслух.
Инженер, составив, видимо, достаточно полное представление о географии места, тут же перенаправил мысль на другой объект. Повернулся к телу скалы, пока аниматор продолжал изливать тоскливые взгляды на залитые солнцем глади, и похлопал ладонью по шершавой поверхности.
– Известняк.
– Лично вам?
– А?
– Пытаюсь разогнать отчаянье каламбуром.
– Отчаянье?
– А вам исследовательский пыл заменяет нервную систему?
– Нет. – Товарищ инженер переходил ладонями с одного выступа на другой, как будто читал текст, предназначенный для слепого. Господин аниматор с трудом сдерживал раздражение.
– Может, уже скажете – что там внутри? В известняке.
– А почему ты решил, что там что-то есть?
– Да идите вы!
2
– Как хотите, дядя Саша, что-то с ними не так.
– Что именно?
– Да все! – В голосе Дениса проступила нетерпеливая злость.
– Люди как люди, – как всегда, чуть флегматично и немного замедленно ответил товарищ инженер, характерным движением поглаживая вертикальные морщины на впалых щеках.
– А я чувствую – что-то не так. Какие-то они вроде как искусственные. В детстве мне казалось, что люди, которых я встречаю на улице, только для того и существуют, чтобы попасться мне навстречу, а когда заворачивают за угол, пропадают с моих глаз, тут же замирают и стоят как деревья. Смазка для глаз.
Они лежали в «своей» хижине, которую им неизвестно кто выделил, между ними располагалось на глиняном полу всегдашнее блюдо с угощением, которое неизвестно кто санкционировал.
– Я видел, как испражняется в кустах один здоровенный абориген – они функционируют, даже когда они не на глазах у нас. От них пахнет. И я видел, как женщины моются в ручье, то есть знают, что надо мыться.
– Мы вместе видели, дядя Саша. Я видел больше, вы быстро отвернулись.
– Я успел увидеть все, что мне было нужно.
– Мои интересы интереснее и дальше простираются.
– Только не надо пошлятинки.
– Не понимаю, о чем вы.
– Понимаешь. Они ведут себя как обычные люди.
– Ну какие обычные, какие, блин, обычные! Дикари так себя не ведут, дядя Саша.
– Можно подумать, ты регулярно попадаешь к дикарям. Твое мнение основано на читанных в детстве книжках, «зачем аборигены съели Кука?», да еще фольклорные ансамбли, что сидят на берегу в здешних отелях, ожидая, когда появится катер с туристами. Эти не похожи ни на книжных дикарей, ни на отельных, вот ты и нервничаешь.
– Вы хотите сказать, что вам тут ничего не кажется странным?! Здесь, кажется, нет ни змей, ни ядовитых пауков, отдельные комары, пара мошек. Цикады.
– К тому же мы здесь недолго, может оказаться, что какая-нибудь гадость еще найдется.
– Сам этот островок гадость!
– А потом, тут неподалеку есть острова с таким же здоровым климатом, я бывал. И ты бывал.
– Ну да, вы все про Бали. Бали, Убуд. У нас тут какая-то Убудь. Мы прибудь на Убудь. Какая барыня ни будь…
– Денис, я просил!
– Ладно-ладно. Хотя материться хочется непрерывно. Просто непрерывно хочется материться.
– Я прошу.
– Ладно, скажу не матерясь. Знаете, что мне у них не нравится – у них нет вождя! Проще говоря, нет власти. С кем договариваться?
– По-моему, они просто по-другому организованы. Живут как бы родами. В каждом таком хуторе есть что-то вроде вожака, или авторитета. Так, по крайней мере, мне кажется. Власть нужна, чтобы что-то делить-распределять. А здесь и еда дается сравнительно легко: по моим наблюдениям, должно быть как минимум четыре урожая в сезон. А то и больше. Тепло – вообще даром, поэтому роль власти и не так заметна. Во всем остальном – как у всех: старики, молодежь, дети. Правда, со стариками они носятся, прямо как в Норвегии. Такое отношение к старикам – признак высокоцивилизованного общества. С детьми все и всегда тетешкаются, а вот старики…
– Падение нравственности начинается, когда культ предков заменяется культом потомков.
– Что это?
– Надо знать изречения своих идолов. Маркс.
– Я реалист, а не марксист.
– Хрен…
– Денис!
– Я про хрен редьки.
– Ты смотрел японский фильм «Легенда о Нараяме»? Там стариков утаскивают в горы и оставляют умирать. Освобождается еда для подрастающего поколения.
– Бред!
– Эскимосы, я слышал, тоже отвозят стариков в тундру и скармливают песцам. По крайней мере, в голодный год. И это не зверство, а необходимость. Если заставить племя кормить стариков, пока они живут до естественного конца, то еды не хватит молодым охотникам. То есть, если навязать им наши европейские стандарты, все племя вымрет, а не только старики.
– Вы думаете, что сразили меня неразрешимым парадоксом? Не надо жить в тех местах, где приходится выкидывать дедушек и бабушек на мороз для собственного спасения! Мы, кстати, не в тундре. Здесь еды хватает, дядя Саша.
– Да. Мне даже кажется, что они не перетруждаются на своих полях. Этот злак сам прет из земли. Обтяпал, кротов погонял, да и все. Может, поэтому такие нравы.
– Понимаю, почему вам нравится этот островок, вам здесь не грозит лет через двадцать оказаться в тундре.