Чтение онлайн

— Ну? — Лесь удивляется и настораживается.

— Сам увидишь. Или, например, станут тебе рассказывать о больших трудоднях, покажут в мешках сахар. А это большевики только сверху для фантазии в мешок сладкого насыпают, а внизу одна горькая соль либо опилки. Так у них все замаскировано.

— Так ведь мешок можно замаскировать, а как замаскировать ниву, урожай высокий?

— Глуп ты, Лесь, как колода. Откуда у них высокому урожаю взяться, если трактор отравляет землю керосином и чадом и она с каждым днем все больше тощает!

— Ой! — ужасается Лесь. — Так на что ж выдумывать такую машину? Лучше уж бычков погонять. Олена, хоть и туго у нас с деньгами, ты, однако, не вздумай без меня бычка продавать. Бычок не машина.

— Бычок не машина! — хохочет Бундзяк. — Помнишь, Лесь, какие у меня были волы? Рукой до рогов не достать!

— Вы и не доставали, а мне приходилось, и не раз, — вздыхает Лесь, вспомнив свои развеянные в батрачестве годы…

Бандеровцы как-то внезапно выскользнули из хаты, оставив грязные пятна на полу, табачный чад под низким потолком и чад в голове.

— Чтоб вам еще до утра со смертью встретиться! — процедил Лесь, приникая к окну.

— Не сердитесь, Лесь Иванович, — успокоительным жестом обнимает его Галибей. — Не стоит сердиться, что бы ни случилось в жизни. Помните слова нашего кобзаря:

— Не буду, Андрий Прокопович, — вздыхая, отвечает Лесь и оборачивается к зоотехнику. — Уж так я вам благодарен, так благодарен, что и сказать нельзя. И как вы не побоялись заговорить с самим Бундзяком? Это ж бешеная собака.

— Не сердитесь, Лесь Иванович.

— Я не сержусь, нутро переворачивается. Жена, стели Андрию Прокоповичу на кровати, а мы и на печи поспим.

— Я тотчас, — Олена, словно спросонья, метнулась к кровати.

— Вот это уж лишнее, — Галибей машет рукой.

— Не скажите, не скажите, Андрий Прокопович. Вы же ради меня душу под пулю подставили. Теперь этим сапогам и цены нет… Может, выпьем по чарке? Дружбу скрепить.

— Выпить можно.

— Только у меня палёнка [21] .

— Я ко всякой привык, лишь бы бензином не отдавало, — темный клинышек лица зоотехника морщится от смеха, и Лесь радуется, что у него такой не гордый гость…

Заходила по столу чарка, беседа оживилась, на лицах выступил пот.

— За ваше здоровье, Андрий Прокопович! — Лесь подымает чарку и вдруг понижает голос: — Вы человек ученый, а дома все свои, так скажите, прошу вас: каково нам будет в дальней дороге?

— Сами увидите, — уклончиво отвечает Галибей.

— Кое-что увидим, а иного и не приметим, — ну, а вы скажите, как живут в колхозах?

— Как вам сказать, Лесь Иванович… Живут не так, как Бундзяк говорил.

— Вот это хорошо! — обрадовался Лесь.

— В одних местах получше, в других — похуже. Сами приглядывайтесь ко всему, однако помните, что говорит народная мудрость: везде хорошо, а дома лучше. Да и Шевченко не для кого-нибудь, а для нас писал: «В своей хате — своя правда, и сила, и воля…»

— Э, не так вы Шевченка толкуете! — вдруг отрезал Лесь. — Это даже я знаю, нам как раз об этом Михайло Гнатович говорил. Не переиначивайте святых слов…

На рассвете Олена снаряжала мужа в дорогу. Она долго, то и дело вздыхая, возилась с мешком, растерянно выбегала из хаты в чулан, и Лесь не без удивления заметил, что сухие глаза его боевой Олены оказались на мокром месте. Вот и разберись в женщине: то она, нападая на него, чуть зубы языком не выкрошила, а теперь трогает сердце мужа слезами.

— Ты, Олена, хоть бы присела.

— Ой, Лесь, и как ты без меня в дороге будешь?

— Трудно будет, Оленка, да уж как-нибудь вытерплю. Ты ведь знаешь, я все могу вытерпеть.

К сельсовету, где уже стояла полная людей новенькая машина, Побережники пришли с опозданием.

Лесь Побережник последним неуклюже забирается в кузов. Большой мешок за плечами, как живой, оттягивает человека вниз, и он, кряхтя, еле-еле перелезает через борт машины. Женщины и на улице и в кузове посмеиваются. Это сразу выводит из себя Олену, и она решительно подталкивает мужа снизу, в то время как сверху его подхватывает Микола Сенчук. У Леся из мешка бесстыдно высовывается заткнутая кукурузным початком бутылка с самогоном. Но вот Лесь наконец очутился в машине и, отирая руками пот, улыбается оттуда то жене, то цветнику девчат, собравшихся в кузове; последнее немало тревожит его верную подругу.

— Лесь, вы свой склад дома оставьте, — советует Сенчук.

— Запас не вредит, — уверенно отвечает гуцул.

— Известно, не вредит. Не сохнуть же человеку в дороге, — заступается Олена за мужа.

— Дедуся, не скучайте, — Мариечка нагибается из кузова к деду Савве.

— Мариечка, купишь мне самых лучших красок, столичных, — повторяет свою просьбу Федько.

— А нам — книжек по агрономии. Не забудь! — наказывает Катерина.

— Ксеня, любушка, что это вы сегодня грустная?

— Так… ничего, — молодая женщина прижимает к себе девочку.

— Лесь, веди себя пристойно! — многозначительно говорит Олена. — И не заглядывайся, куда не надо, а то я женщина слабая, мне недолго и век укоротить.

— О, дядько Лесь может укоротить! — хохочут в толпе. — Недаром он хвалился, что мягок, да силен. Ударь он Нарембу, был бы тому каюк.

— Неизвестно, кому был бы каюк! — огрызнулся Наремба. — Я таких по двое на одно плечо кладу.

— А вы поглядели бы: не отсохло оно у вас? — деликатно откликнулся Лесь под хохот собравшихся.