Шрифт:
– Принимай груз, Сергеич! – сказал Бутов, возвышавшийся на корме в своих неизменных японских болотниках оранжевого цвета.
Стрела со скрежетом развернулась к причалу, и в кузов грузовика тяжело посыпался сверкающий чешуей обвал.
– Килограмм семьсот, – заметил Сергеич, выискивая в пачке «Примстона» не слишком высьшавшуюся сигаретину и щелкая зажигалкой.
Зажигалка, само собой, огня не давала, хобби такое у китайских одноразовых зажигалок. Я достал спички и чиркнул одну, прикрывая ладонью от набегавшего с озера сырого ветра.
– Ты кран-то ниже опускай в следующий раз, бьется ж улов… – буркнул Сергеич, отворачиваясь. (Мог бы и спасибо сказать или кивнуть хотя бы. Хрен я ему в следующий раз огоньку поднесу, не нанимался.)
– Учтем, – сказал Бутов.
Стрела снова оглушительно заскрежетала, что-то с треском провернулось.
– Шестерни менять надо. Ни к черту шестерни,– сказал Бутов, спрыгивая на причал. «Академик Вавилов» качнулся, покрышка на краю пирса с шепотом притерлась о его борт.
– Надо с главным говорить, – пожал плечами Сергеич.
– Говорил уж. Завтраками кормит. – Бутов сплюнул на серые обомшелые доски. – И доски пора менять, провалится причал вместе с грузовиком, и все дела.
– Доски поменяем. На следующей неделе начнем, – сказал Сергеич.
– Как дела, наука? – спросил Бутов, поворачиваясь ко мне. (Всегда так. Сначала с Сергеичем о делах, потом ко мне: «Как дела, наука?» А какая я наука? МНС. «Майонез». Волшебник-недоучка.)
– Работаем, – неопределенно сказал я.
– Ну-ну, – сказал Бутов и пошел к кабине грузовика, чтобы обменяться не менее традиционным приветствием с водителем Федей.
Каждые три дня «Вавилов» с командой в составе Бутова, молчаливого Степана Степаныча, Драгана и Ломакина выходил на лов, чтобы вернуться с тонной, полутонной или центнером – как повезет. Центнер, конечно, не улов – всего-то две-три туши, в зависимости от размера. Молодняк они стараются не ловить – переловишь ненароком весь, что тогда делать? Бутов даже со мной по этому поводу советовался, даром что я – «майонез». Но от сорока кило уже идет не как молодняк.
Сегодняшние семьсот кило – улов выше чем средний. В прошлом году один раз привезли почти две тонны, но Пономарев накричал на Бутова: мол, такими темпами все вычерпаем, максимум тонну, не более того. Да и с разделкой не поспеем, а морозить на потом – себе дороже, потому что надо размораживать, а это, скажу я вам…
Я подошел к краю причала и посмотрел вдаль. Озеро плескалось в метре снизу, шурша волнами о скользкие причальные столбы, вдалеке над водой вились чайки. Дальний берег терялся в дымке, хотя озеро-то небольшое – километров пять в диаметре, почти идеально круглое…
На «Вавилове» возник Драган. Его цыганская физиономия была перекошена влево пухлым фингалом.
– Кто это тебя? – осведомился я.
– Бутов, зараза, – беззлобно сказал он. – Когда сеть тянули, одну упустил, кило на восемьдесят.
– Ого! – подивился я. Особи по восемьдесят килограммов попадались редко. Матерая, наверное, потому и ушла. – И чем он тебя?
– Рукой. Потом извинился, само собой. Налить обещал.
– Да, он мужик добрый. В угаре врезал, – согласился я.
– Сам я на лов ходил раз десять, в спокойную погоду. Не могу на воде – даже на резиновой лодке блевать тянет. Потому и работаю в основном на берегу, в разделочном или упаковочном, только-то и название, что научный консультант…
– Да и что тут консультировать?
– Параметры засолки?
– Дозу лаврушки?
Место, конечно, уникальное, даже более того, хоть диссертацию пиши… Да только подписку о неразглашении давал – заповедник на особом положении, какие тут диссертации. Платят хорошо, и ладно.
– Давай, наука, в цех, – сказал возникший за спиной Бутов. От него пахло вином и табаком, как от заправского морского волка.
Я потопал в цех. В подсобке надел комбинезон, черный брезентовый фартук, рукавицы. Грузовик уже заезжал задом в ворота цеха, воняя выхлопом. Из окошка торчала рожа Феди.
Мы с Ломакиным влезли в кузов и принялись сбрасывать туши в обитый жестью лоток, откуда они скользили к столу и там накапливались. Всего оказалось четырнадцать – в среднем получается по пятьдесят килограммов каждая. Ломакин ловко вскинул на плечо последнюю, шлепнул ладонью по мокрому чешуйчатому боку и сказал:
– Поджарим филе? Пономарева все равно нету, звездеть некому.
– А чего ж, – согласился я. – Надо и самим побаловаться иной раз…
Деликатес в виде филе нам доставался редко. А из требухи ничего дельного приготовить не представлялось возможным: печень была ядовитой, икра шла в засолку, да и попадалась редко – в нерест лов прекращали. Пузыри Пономарев велел собирать, какое-то есть им применение, пузырям.
Ну вот. Теперь нужно все разделать, почистить, внутренности выбросить в специальный чан, потом промыть выпотрошенные туши и переправить их в консервный цех. Там ими займутся Драган и Степан Степаныч – эта неделя на их совести. Пусть сами разбираются, что в консервацию, что в заморозку, откуда там какие заказы пришли – из буфета Госдумы, из Правительства, из Администрации Самого, из элитных ресторанов… Аппетиты у них дай боже, а ловится не так уж и много.
Что интересно: в вяленом виде ну совершенно не идет. Казалось бы, розовое полупрозрачное мясо, куда там семге с форелью, а не идет, и все тут. Вкус омерзительный. Загадка, да?
С непривычки на разделке работать тяжело, я месяца два привыкал. Таскай полдня тяжелые скользкие туловища, все в липкой слизи… Чешуя на комбинезон налипает, на руки, в рукава набивается. Нож выскальзывает, топор выскальзывает… Электрический резак есть, но он сдыхает регулярно, чинить уже надоело. А пойди-ка переруби хребет вручную…
А к концу работы начинаешь ловить себя на том, что всматриваешься в мутные пустые глаза – действительно, придумал же кто-то удачное выражение «рыбий глаз», – словно желая увидеть там что-то этакое… Ну, вы меня поняли.