Накафельные рисунки
Шрифт:
Настя заснула в тепле огромных ламп. Вечером ее разбудили и, сунув в руку несколько бумажек да коробку шоколадных конфет, вытолкали за дверь.
Настя шла по большим и чистым улицам. Выспавшаяся и также чистая. На ее обноски никто не обращал внимания. Да и не были они никакими обносками. Разглядела Настя, что это совсем новое платье. Порезанное только зачем-то ножницами.
А под мышкой у нее была красивая коробка.
— Девушка, вы не ко мне на день рождения идете? — зашел со спины какой-то парень.
Настя потрясла головой.
— А как же, как же я? — чуть не заплакал соспинызаходящий, — Я не могу больше один…
Настя пошла с ним. И осталась с ним.
Кассиопий был молодым потомственным токарем. Имел отдельную каморку и тягу к полноценной жизни. Он не обманул Настю — они расписались.
Настя расцвела, как роза на навозе. Прибрала каморку. Устроилась на швейную фабрику сначала ученицей, а потом — штатной мотористкой. И еще пошла танцевать в художественной самодеятельности. Что-то неудержимо тянуло ее на сцену, в яркий свет, в прыжки и вращения. И еще высматривала она в зале чей-то взгляд, чье-то лицо.
Настя увидела его ночью, лежа в постели. Как только заснул Кассиопий, Аполлионарий тут же явился к ней. В руках у него была книга о святом духе. И боль пронзила Настю от низа живота до самого сердца. И забормотала она, оправдываясь:
— Не виновата я, что ребеночек не получился. Не виновата…
День проходил за днем, ночь за ночью, а не шел у нее из головы Аполлионарий. Вспоминала Настя, как являлся он к ней в котельной. Как грубо ласкал и нежно шептал:
— Эх, Настя-Настя. Не будет тебе счастья…
И вздрагивала Настя. То за швейной машинкой, то в танце, то под Кассиопием.
Она подарила мужу сына.
— Максимильян, — назвал его Кассиопий, — милиционером будет. Старшим сержантом…
«Аполлионарий, — не слышала мужа Настя, — Аполлионарий…»
Вскоре подоспел и второй сынок.
— Филармоний, — приговорил муж, — по наукам пойдет…
«Апполионарий», — мыслила Настя. И гладила мальчика по головке. И боялась проговориться в слух.
Иногда она не могла сдержать себя и, придумав какой-нибудь предлог, уходила бродить по улицам. Настя надеялась набрести на Аполлионария. Год, два, пять, десять… На двенадцатом возле магазина шоколадных конфет она увидела его. Узнала сразу, бросилась:
— Аполлионарий, прости ради бога. Не сохранила я нашего ребенка…
В ужасе отшатнулся от нее опознанный мужчина:
— Я знать вас не знаю.
Настя заторопилась:
— Как же, как же, Аполлионарий. Школа. Кочегарка. Шоколадные конфеты. Головешка. Головешка — я…
Что-то изменилось в лице Аполлионария. Но упорно не сознавался он:
— Я не знаю вас. Отойдите…
За плечо его потянул мужчина в шляпе:
— Аполлионарий, хочешь возьмем ее с собой? Не дурна. Снимем тетку в сцене художественной самодеятельности. Эдакая ударная мать — танцовщица, е…ть ее поперек рельса…
— Я не знаю ее, не знаю, — тряс головой Аполлионарий.
— Как же, ну как же. Головешка, головешка — я, — сквозь слезы настаивала Настя.
— Прочь, прочь, ненормальная, — отмахивался Аполлионарий, — Поди прочь…
— В чем дело, — подошел к ним старший сержант с термосом.
— Все нормально, — тут же оттеснил его мужчина в шляпе, — репетиция в натуре…
Сержант с интересом глянул на Настины формы:
— Артистка значит…
Пока она смущенно опускала глаза долу, мужчина в шляпе затолкал Апполионария в автомобиль. Она бросилась было следом, но старший сержант препроводил ее в отделение.
Настя смотрела сквозь зарешеченное окно и отказывалась что-либо понимать. Пришла в себя только, когда почувствовала вкус несладкого чая. Назвала имя, адрес, место работы, хобби, дату рождения, текущие число и месяц.
Ее отпустили на четвертые сутки после полного медицинского освидетельствования. Дома Настю ждал Кассиопий. В гробу. Днем раньше, задумавшийся на работе о пропавшей жене, был он затянут в станок. Вместе с пришедшим к нему на экскурсию старшим сыном. Не сразу разглядела Настя второй гробик поменьше.
Так единовременно потеряла Настя Аполлионария, Кассиопия и Максимильяна. После похорон сидела над книгой о святом духе и гладила по головке младшего сына:
— Аполлионарий…
Сынок протестовал:
— Мама, мама, я — Филармоний…
Настя соглашалась:
— Да-да, я знаю, я помню…
Теперь она жила только для него. Вся ушла в работу. Сидела за швейной машинкой порой и по две смены подряд. Но зато Филармоний был сыт, обут, одет по лучшим журнальным обложкам.
Настя готовила его в искусствоведческий институт. Оплачивала дополнительные уроки. И Филармоний поступил-таки. Но через полгода бросил. Проскитавшись где-то неделю, вернулся под утро и пьяный, и с какой-то девкой. Заявил с порога:
— Ни какой я не Аполлионарий. Не мать ты мне. Отца никогда не любила. Изменяла ему со своим сраным Аполлионарием. Убирайся из отцовского дома…
И снова, как в юности, оказалась Настя на улице. И снова пошла на вокзал. На нашедшиеся в кармане деньги взяла билет на поезд. И из окна помахала оставшемуся на перроне с кружкой в руке старшему сержанту. Впервые в жизни она знала, куда ехала.
Книга о святом духе привела ее в монастырь.
Четыре года не выходила Настя из кельи. Не вставая с колен, молилась. Не прерывалась ни на минуту. Стоило ей только отвлечься от святых слов, как на ум приходили шоколадные конфеты. И ее тошнило.
— Уж не беременна ли ты? — подглядела однажды настоятельница, — Все святой прикидывалась. И когда только успела…
Не сознавалась Настя, но отправили ее в поселковую больницу за справкой. Шла Настя по обочине и молилась, молилась, молилась. Да напрасно. На прямой как стрела дороге наскочил на нее со спины автомобиль. И ударив под колени, не притормозив даже, угнал прочь. Только шляпа сорвалась с чьей-то головы и прокатилась рядом с падшей на землю Настей.
Не в силах встать на свои переломанные ноги, поползла она обратно в монастырь. Много машин обгоняло ее. Но как ни махала Настя им ручкой, как ни подмаргивала, никто не остановился. И только на малиновом закате допласталась она до монастыря. И отдала богу душу в его подворотне.