Чтение онлайн

— Не может, — убежденно ответил Яромир. — Ибо я не о подвиге спешу просить. А о милосердии. От коего святому никакого убытку не случится, потому как это его работа от Господа. Игорь Иванович всего лишь должен войти в кирпичный цех, в его запретное сердце, и побыть там, что ли, некоторое время. Сколько понадобится. Чтобы чистоту его души узрели с небес и мой грех был бы позабыт и прощен. И силы вернулись вновь. В равновесии или в борьбе. Только бы дать жизнь заводу.

— Мудро, — заперхал согласно Ахмет Меркулович. — Мудро.

В этот момент воротился водитель Николай, неся сложенную стопкой чистую посуду, которую он тут же проворно пристроил на хлипком кухонном столике. После чего полез под кровать за уткой. Но Волгодонский его усердие остановил, ухватив худыми пальцами за плечо, указал любезно на край кровати: мол, присядь покамест, не суетись. Николай послушался.

— Но в вашей мудрости есть один изъян. Отчего вы так уверены, что Игорь Иванович Канцуров именно тот человек, который вам нужен? Вы же понятия не имеете о сущности его подвига! Нет, не имеете! Разве слышали краем уха, дескать, ушел Игорь Иванович прочь из города, дабы детишек учить пению хором. Но что в этом геройского, вы же не знаете? Нет, не знаете! А спросить боитесь. — Волгодонский тихонько захихикал, насколько ему позволяло скудное здоровьишко.

— С чего вы взяли, будто я боюсь? Может, не успел еще, — насупился Яромир, явно ощущая справедливость упрека.

— С того и взял. Ну, как святой ваш окажется не так уж и свят? Ась? — глумливо предупредил его мэр, задышал часто и со стонами в груди.

— Сами же утверждали, что святой. Не мои те слова были, а произошли от настоящих универсалий, хотя и ниже вашего рангом, — словно в оправдание себе ответил господин сторож.

— Так это Канцуров для нас святой. Не для человеков. Вот коли после моих откровений снова настаивать будете, тогда — да! Скажу, как его найти. Непременно скажу. — Волгодонский попытался сесть в кровати, с помощью водителя Николая ему удалось устроиться на приподнятых подушках. — Вы, милый мой, дайте старику водички, — обратился он к добровольному медбрату. А после и к Яромиру: — Вы же слушайте меня. И слушайте внимательно. Да-с.

История Игоря Ивановича Канцурова, рассказанная Яромиру сквозь надсадный кашель недужным градоначальником, ничего, в сущности, необыкновенного не содержала: однажды прибыл в город Дорог бывший концертмейстер Ростовской филармонии, долгие двадцать четыре года просидел на заводе сторожем, после в один прекрасный день ушел прочь в неизвестном направлении и всплыл некоторое время спустя в районном центре Армавире в качестве учителя хорового пения. Как видите, никаких выдающихся моментов и героических свершений. Кроме одного. Собственно мотива последнего решительного поступка Игоря Ивановича. И не решительного даже, а скорее закономерно вытекавшего из всего сложившегося мировоззрения концертмейстера Канцурова. Мотив же, как и следствие, выведенное из него, на удивление был прост, и от этого невообразим для рассудка человека обычного.

Игорь Иванович Канцуров перестал хотеть и впредь уже не хотел. Ничего, нисколько и никак. Не исключительно для себя лично, но и для мира в целом. Это была вовсе не искусственная философия мрачного последователя скептика Пиррона, проповедовавшего полное воздержание от действий, суждений и чувств, как раз наоборот. Игорь Иванович Канцуров, после прибытия своего в город Дорог, настолько научился уважать волю вселенского создателя, что наотрез отказался от собственной. Он постепенно исключил из своей сущности активное начало, отмел духовные соблазны вмешаться и преобразовать к лучшему, поэтому как-то раз в одночасье счел излишним для дальнейшего продолжения своего жизненного пути само пребывание в городе Дорог.

Справедливо или нет, но Игорь Иванович полагал — бытие течет присущим ему чередом, и не стоит сие течение ни ускорять в бурный поток, ни направлять в застойное русло. Ибо данное бытие есть в основе своей заповедная школа человечества для подготовления к грядущим знаниям и свершениям, обещанным в жизни иной, отчего нынешнее существование должно принимать таким, каковое оно есть. Он был своего рода хранителем здешнего мира, но хранителем пассивным. И если кто пренебрежительно скажет, что единственное, чему концертмейстер Канцуров научился в воображаемой им школе бытия, — это преподавание детишкам основ хорового пения, будет не прав крайне. Потому как вовсе не правила музыкального образования непоседливых отроков он постиг в городе Дорог, а то главное, на что именно он сам, Игорь Иванович Канцуров, способен более всего. Нести радость ребятишкам посредством бесхитростных мелодий. Он весь был исполнен добра, и это добро, целиком захватившее его душу, привело Игоря Ивановича к последнему решению — не трогать хрупкую ткань сущего руками неумелыми, тем более в корыстных целях. Ни один сторож до него добровольно не покидал город Дорог с таким счастливым умиротворением в сердце и вряд ли покинет после. Оттого Игорь Иванович Канцуров и почитался здешними универсалиями человеком истинной святости, поскольку достиг в их глазах единственно возможного на этой земле совершенства.

— Так как же, батенька вы мой, по-прежнему ли вы уверены в своем намерении? — охрипшим до беззвучия голосом спросил Волгодонский господина сторожа после того, как окончил свое незатейливое повествование. — Или охота посещения далекого Армавира начисто оставила вас? Пропала охота-то?

— Ничуть, — после минутной паузы ответил Яромир, и ответ этот изменению и обсуждению не подлежал. Правда, дал его господин сторож обдуманно, хотя размышления его не вышли долгими. — Я надеюсь, выбор мой правильный. Да какое там, надеюсь! Уверен. Как и в том, что мне удастся привезти Игоря Ивановича обратно в город Дорог.

— Откуда сия уверенность взялась? — засомневался Ахмет Меркулович глухим шепотом — на большее он, ослабший и немощный, сейчас не был способен. — Или вы позабыли: Игорь Иванович покинул город добровольно и по зрелому решению. С чего бы ему возвращаться?

— С того, что я попрошу. Как вы сами недавно сказали: Игорь Иванович Канцуров добрый человек. А добрый человек не погонит прочь просящего, тем паче если просящий этот прибыл к нему за тридевять земель молить о помощи. Он поедет со мной хотя бы из сострадания, если даже я не смогу убедить его на словах.

— Но выйдет ли нужная польза оттого кирпичному заводу? — прошептал, пристально глядя в Яромиру в лицо, Волгодонский.

— Не знаю. И никто не знает наперед. Промысел Божий нам неведом. Но скажу лишь одно — если для возрождения завода необходим человек праведной жизни, то все равно никто другой, кроме Игоря Ивановича, мне неизвестен. Да и есть ли этот другой на свете? Праведность, даже неявная на первый взгляд, штука чрезвычайно редкая. Ни в какой общественной формации святые не ходят толпами, это явление исключительное. Так что, уважаемый Ахмет Меркулович, надо ехать. Давайте адрес, — уже не попросил, а настоятельно потребовал у градоначальника Яромир.

Волгодонский заерзал на постели, пытаясь перевернуться на бок — водитель Николай заботливой нянькой помог ему это сделать, — после чего запустил исхудавшую руку под самую нижнюю подушку, извлек основательно помятый тетрадный лист, сложенный вдвое поперек, протянул его господину сторожу.

Яромир развернул поданную бумагу, прочел: «г. Армавир. Первый проезд Героев-Деникинцев. Дом 3, квартира 7» и обалдел несказанно:

— Что за бред! А проспекта имени Малюты Скуратова у них, часом, нет?