Наледь
Шрифт:
Тропинка вилась по оголенным, словно ободранным, отрогам большой сопки вдоль самого берега бухты. Внизу с шумом колотились волны, и Кате казалось, что это бьется ее сердце. Ветер трепал на ней спадающий воротник серой кофты, плотно лепил на ноги узкую юбку, и было трудно идти на спусках. "Словно спутанная", - подумала она.
Ее одинокая фигура, спускавшаяся с голой обрывистой сопки, была хорошо видна со строительной площадки, от массивов. Лиза ее узнала сразу по клетчатой шляпе.
– Сергей Петрович!
– крикнула она, запрокинув голову.
Сверху, из-за опалубки массива, высунулась сначала голова Воронова, потом Михаила.
– Что такое?
– спросил Воронов Лизу не совсем любезно.
– Катя Ермолюк!
– Лиза показала на подходившую Катю.
– А-а, - Воронов вылез из опалубки массива-гиганта, спустился на землю по лесенке и пошел навстречу Кате.
Лиза ушла за массив и стала подсматривать за ними из-за угла опалубки. Вдруг ей на голову свалилась щепка. Она вздрогнула и вскинула голову: там, на высоте семи метров, сидел Михаил и хитро подмигивал ей: "Ай-я-яй!"
– Подумаешь, важность какая, - Лиза и не стронулась с места.
– Сергей Петрович, я пришла вам кое-что сообщить про массивы-гиганты, говорила Катя, все еще волнуясь и тяжело дыша от быстрой ходьбы.
– У них отрицательная остойчивость. Зеленин сказал.
Воронов взял ее за руку, с минуту шел молча к морю.
– Знаю, - наконец произнес он.
– Уж проверил.
– Но ведь их опасно устанавливать!
– На то я и инженер, чтобы не бояться таких опасностей.
– Воронов сорвал тальниковый прут, подошел к самому приплеску.
– Присядьте. Чего вы волнуетесь?
– указал он на большой валун.
Катя села и невольно оглянулась - отсюда их не видно было - заслоняла скала.
– Я вас не понимаю, - сказала она, с недоумением пожимая плечами.
– А чего же тут понимать? Кому-то надо исправлять ошибки. Дело стоять не должно.
– Но нельзя же молчать!
– А я и не собираюсь молчать, - задумчиво произнес Воронов, чертя прутом по влажному песку.
Они старались не смотреть друг на друга, испытывали какую-то странную неловкость, молчали... Но говорить ему хотелось с ней, только совсем о другом, о том, что она пришла к нему, пришла сама, и массивы тут ни при чем... Все проще и важнее - он ждал ее, ждал последние дни и ночи, и сам хотел к ней, и пошел бы, если бы не эта дьявольская занятость, если бы знал, что она выйдет навстречу...
– Значит, зря я сюда шла, - сказала она наконец.
– Нет, почему же! Очень даже не зря... Очень.
– Он смотрел на нее как-то растерянно и робко улыбался.
– Хотите знать - я бы сам к вам пришел.
Она встала.
– Сергей Петрович! Сережа, милый!..
– она бросилась ему на грудь и вся тряслась и плакала, приговаривая: - Прости меня, прости...
Он целовал ее прохладные, отдающие морской влагой волосы и бормотал:
– Ну что ты, что ты, глупая! За что же? За что?
11
Голубые стены лукашинского коттеджа в летний день совершенно тонули в густой листве амурских бархатов, кленов и ясеней. Здесь, у бугристых, выпирающих из земли корней таежных исполинов, было тихо, свежо и тенисто. Лучшего места для отдыха и не найдешь. Лукашин любил под вечер растянуться в гамаке с газетой в руках, слушать заливистый хохот своей многочисленной неугомонной детворы и добродушную воркотню дородной супруги, оберегающей цветники.
Вечернее солнце с трудом пробивалось сквозь заслон деревьев: в подсвете красноватых лучей трепетали серебристые перистые листья бархата и мельтешили в глазах, как морская рябь. Лукашин отложил газету и, закинув руки за голову, долго смотрел на протекающее сквозь листья синее небо и думал о том, что вот прошел еще один день, что завтра будет новый, что дни, в сущности, так мало отличаются один от другого, как и эти листья.
– Сеня!
– послышался от цветников голос жены.
– Аиньки!
– К тебе Петя пришел.
– Так пусть проходит, - не вставая, сказал Лукашин.
От дома шел Синельников, одетый, как всегда, щеголевато - он был в светло-сером костюме и кофейного цвета шляпе.
– Ну, что стряслось?
– спросил Лукашин.
– Ты, деятель, и после работы не даешь покоя.
– Он, кряхтя, стал подниматься.
– Да вот распоряжение о закладке фабрики пришло, - подал Синельников депешу.
– Пришел посоветоваться, кого послать завтра на рудники.
Лукашин прочел бумагу.
– Ну и кого думаешь?
– спросил он.
– Мне думается, Воронова надо послать, - предложил Синельников. Закладка фабрики - дело ответственное. К тому же там строительство жилого поселка идет скверно. Может, пристегнем ему и поселок? Я думаю, он двинет дело.
– Правильно мыслишь, деятель. Он потянет. Феня!
– крикнул Лукашин, обернувшись к жене.
– Принеси-ка чего-нибудь из графинчика!
– Сейчас.
Над гамаком, раскинув свои пестрые крылья, спланировал дятел и, усевшись неподалеку на толстый ясень, начал деловито постукивать носом. Лукашин с минуту наблюдал за ним. Потом перевел свои робкие глаза на Синельникова, усмехнулся:
– Видал, птаха какая? Порхает, суетится, а дело свое делает и место свое знает. Не лезет в соловьи. Так вот и в жизни, деятель, важно занять свое место.
– Правильно, Семен Иванович! Да не каждый знает, какое место отведено ему, - сказал Синельников в тон Лукашину, с оттенком многозначительности.
Жена Лукашина, седеющая женщина с могучим тройным подбородком, принесла графинчик густой вишневой наливки, две рюмки и тарелочку свежих парниковых огурцов. Лукашин снял с себя полосатую куртку, расстелил на траве, разложил на ней все это богатство и присел на колени.
– Давай сюда, деятель!
– Он налил обе рюмки.
Синельников, боясь запачкать костюм, присел на корточки.
– За новую фабрику, - поднял рюмку Лукашин.
– И за успех Воронова, - добавил, улыбаясь, Синельников.
На следующий день он занес в производственный отдел папку с чертежами фабрики, положил на стол Зеленину.
– Вот, передайте Воронову чертежи. Пусть отправляется завтра закладывать обогатительную фабрику.
– Значит, Воронова решили на рудники послать?