Напасть
Шрифт:
– Или, снизойдя с небес,
вдруг луна явилась мне...1
– Аферин!..2 Давно ждешь меня?
– Вечность...
Руки сплелись с руками.
– Прости... Я не мог придти раньше... С матерью разговор затянулся...
– Я так и поняла. Только мать могла задержать тебя.
– Она говорила о предстоящей битве. Со знанием дела... Куда уж моим воителям до нее.
– И в наших краях молва о ее ратной доблести ходит.
"Кабы и матери моей так хорошо думать о ваших..."
Он ощущал ее близкое теплое дыхание.
Они прошлись по склону, залитому бледным светом луны, не ощущая колдобин и рытвин.
Они не писали стихов, но сейчас их состояние было похоже на вдохновение, и прекрасные устады поэзии, договаривали то, чего они сами не могли выразить словами.
О, свет моих очей,
С тобою встречи жажду.
Кумир души моей,
С тобою встречи жажду!
– шептали ее уста строки Насими. Природная девичья застенчивость не позволила бы ей открыто признаться в этой душевной жажде...
И шахзаде испытывал благоговение перед целомудренной девственной чистотой, призывая на помощь златоустов поэзии.
– О, лунный лик, о тонкий стан,
О, неземная красота,
О, нежно-алые уста!
С тобою встречи жажду!..
Услышь такие речи из уст сына, своенравная шахбану не преминула бы выговорить и пожурить его: мол, что ты нашел в этой суннитской смуглянке-замухрышке, какие-такие "неземные" прелести тебе вскружили голову?.. Куда ей до "лунного лика" и прочего?..
Они разговаривали стихами.
– Это чьи слова?
– Шаха Исмаила, прадеда моего.
– Наверно, он и сам был ашиг...
– Еще какой! Говорят, обожал Таджлы-ханум, прабабушку мою...
– И Таджлы-ханум, наверно, была подстать доблестному мужу...
– Да. Всегда следовала за ним - и в походы, и на битвы. Таковы тюркские женщины. Всегда с мужьями-воинами, в обозе, в седле. Случилось, и детей рожали в походных шатрах...
– Бедные!
– Святые!..
– Объясни мне, почему "Хатаи"? Откуда это имя, ты не знаешь?
– Говорят, что он выбрал этот тахаллус1, памятуя об ошибках молодости...
Не видел я сокровищ в мире,
неповторимых столь, как ты,
Не видел среди всех красавиц
столь совершенной красоты.
Она произнесла следующий бейт.
– А ты откуда это знаешь?
– Кто же не знает Хатаи? Твоего и нашего предка.
Они шли рука в руке.
Вдруг на пути их выросла скалистая глыба, то ли принесенная селем, то ли скинутая землетрясением.
Присели на этот валун рядышком. Казалось, этот камень выкатили сюда чьи-то добрые руки - для передышки влюбленной пары.
Они не рассуждали о будущем - смогут ли соединить судьбы, согласится ли неуступчивая и крутая шахбану на их союз. Никого и ничего не существовало в мире, кроме них самих, сидящих рядом под мерцающим звездным небом.
Они хмелели от счастья единения душ. И пили из пиалы любви. Что еще нужно ашигам!
Сколько времени прошло, они не помнили. Гамза Мирза очнулся только тогда, когда увидел в небе над головой изумрудное мерцание утренней звезды; припозднившаяся луна струила слабый серебристый свет.
Скоро рассвет.
Боже!
Ведь румлинцы хватятся ее, кинутся искать; и - конец их тайне. То-то шум поднимется. Шахбану, конечно, уцепится за предлог, чтобы с позором изгнать Эсьму из рядов воинства... Более того, задаст жару румлинским эмирам, военачальникам: "Вот каким начином вы вздумали втереться в доверие к шахиншаху? Облачили красотку в доспехи и с ее помощью решили проторить дорожку ко дворцу... Покиньте войско, суннитское отродье!.. Пусть покарает вас меч Али!.."
Да уж, шахбану выдала бы им такое, что мало не показалось бы. Конечно, случись такое, посрамленные и оскорбленные эмиры, ушли бы, тем самым ослабив гызылбашские полки. Не приведи Аллах, могли бы и переметнуться в стан врагов-суннитов. Ведь и такое бывало.
Шахзаде воочию представил ужас такого поворота событий.
Увлек любимую за руку, поднял с места.
– Скоро заря. Пойдем. Не хочется мне расставаться, но...
В редеющей мгле он проводил ее до походного шатра, настороженно осматриваясь. Никто не заметил их, и он был рад этому. Окрыленный, направился в обратный путь. Вдруг он услышал шорох за спиной, и непроизвольно взялся за рукоятку кинжала. Но услышал рядом шепот явера:
– Это я, мой шахзаде...
– Ты... не спишь?
– изумился он.
– Что ты тут делаешь?
– Я с вечера беспокоюсь за вас... Как вы вышли из шатра шахбану... Я увидел, куда вы держите путь... и... словом...
– Значит, с тех пор и следишь за мной?
– Но вышли в одиночку... в сторону Гамза Мирза... ненадежного племени...
– Кто тебе позволил? Кто надоумил?
– Никто, шахзаде... Я сам... Этоже мой долг... Всегда беречь... охранять вас... Простите великодушно. Я не мог бы просить вашего соизволения. Ведь вы бы не разрешили. Вот я и предпочел... Простите...
Шахзаде больше не стал распекать верного и отважного стража, избавив того от униженного покаяния.
– Ладно, забудем об этом.
Они добрались до шатра шахзаде.
– Спокойной ночи.
– Скорее доброе утро, мой шахзаде.
В эту ночь Мехти-Улие снились кошмары. Сны матери, тревожащейся за сына.
Спросонья бормотала: "Отвадить бы от него эту суннитскую молодуху горя не знала бы. Она, будь неладна, говорят, смазливая. Еще и воином сделалась, сюда, с соплеменниками приперлась... Аллах, упаси сына моего от бед-напастей..."
Читатель мой, присоединимся к ее молитвам. Ибо мы знаем участь Гамзы. Скажем: да услышит небо твои молитвы, мать. Аминь!