Чтение онлайн

Самые молодые и неопытные бросили все и удрали. Более благоразумные сделали по несколько телефонных звонков, чтобы прозондировать почву, после чего кое-кто срочно заболел и был увезен санитарной машиной.

Среди благоразумных был гауптман барон фон Фергиль. Через три часа после возвращения он получил приказ следовать на Восточный фронт. Правда, его повысили в звании до оберст-лейтенанта, но это было слабым утешением при мысли о возможных ужасах передовой. Его пугали не столько опасности, сколько неудобства. Он думал о вшах, грязи, смердящих трупах, преющих ногах; для цивилизованного человека это было почти невыносимым. И расплакался бы, окажись рядом кто-то, способный ему посочувствовать.

Через восемь дней после прибытия оберста Банвитца Сорок девятый пехотный полк исчез вместе со своим знаменитым винным погребом. Каждый офицер увез свою долю. Никто не уехал меньше чем с двумя грузовиками вина, барон прихватил три.

И вот теперь фон Фергиль находился на Восточном фронте, ощущая на собственной шкуре суровую реальность войны. Он ухитрился в рекордно короткое время оказаться в окружении русских. Немедленно отправил истеричные мольбы о подкреплении; его утешили и успокоили: подкрепление уже выступило. Теперь оно прибыло, и что это оказалось за подкрепление! Танковая рота без единого танка; свора висельников и мерзавцев, одетых в грязное тряпье и невыносимо смердящих. Это было чуть ли не оскорблением. Разумеется, оберст-лейтенант фон Фергиль не мог знать, что эта свора висельников, возглавляемая двумя закаленными и опытными офицерами, была даром богов и, возможно, давала ему единственный шанс остаться в живых. В сущности, эта рота стоила целого полка приятно пахнущих солдат в свежевыстиранном белье из казарм в Бреслау.

Фон Фергиль отпил вина и стал разглядывать в монокль белую нашивку на левом рукаве лейтенанта Ольсена. На ней были слова «Штрафной полк» с двумя мертвыми головами по бокам. оберст-лейтенант сморщил нос: от лейтенанта несло кровью и потом, казалось, он не видел мыла с начала войны. Поставил бокал и вынул сигарету; чтобы дымом заглушить запах немытого тела.

— Благодарю за донесение, лейтенант.

Он сделал паузу, прикурил от золотой зажигалки и откинулся на спинку кресла.

— Вы, разумеется, знаете, что каждый солдат, — фон Фергиль основательно, неторопливо налег на последнее слово, — каждый солдат должен чистить свое снаряжение и приводить в порядок мундир сразу же после боя. Тогда форма не станет приходить в негодность и будет сохраняться почти в том же состоянии — учитывая, само собой, естественный износ, — в каком была выдана. Так вот, лейтенант, полагаю, вы согласитесь со мной, что при одном беглом взгляде на ваш мундир каждому, кто не слеп, станет ясно, что в этом отношении вы почти преступно небрежны. Я отнюдь не уверен, что это нельзя расценить как умышленный саботаж. Однако, — тут он улыбнулся и выпустил клуб дыма, — в случае с вами я пока что готов проявить снисходительность; встать на точку зрения, что такая небрежность объясняется скорее личной трусостью, чем преднамеренной попыткой саботажа. Мне говорили, что человек, когда теряет мужество, может вести себя странным образом.

Лицо Ольсена стало медленно краснеть — от гнева, не от стыда. Опущенные по швам руки сжались в кулаки, глаза сверкнули яростью. Но он был опытным солдатом и научился владеть собой. Одно слово этого шута Фергиля, и лейтенант вполне мог оказаться покойником, и если в гибели за свою страну все-таки может быть какая-то слава, то смерть из-за такого дурака, как Фергиль, представляла собой просто безумие.

— Прошу прощения за свой мундир. — Лейтенант говорил сдавленным голосом, едва шевеля губами. — Рота была отправлена для выполнения особой задачи три с половиной месяца назад. С тех пор мы непрерывно участвовали в боях. От первоначальной роты уцелело всего двенадцать человек, поэтому, думаю, вы поймете, что в данных обстоятельствах у нас не было возможности чистить снаряжение или чинить обмундирование.

Оберст-лейтенант отпил вина и вытер губы крахмальной салфеткой.

— Оправдания совершенно неуместны, лейтенант. Более того, хочу напомнить, что когда к вам обращаются, вы должны молчать, пока вас не спросят. Вопроса я вам не задавал. Если хотите что-то сообщить, вы обязаны попросить, как положено, дозволения высказаться.

— Слушаюсь. В таком случае, прошу дозволения высказаться.

— Ни в коем случае! — резко ответил оберст-лейтенант. — Никакие ваши слова не могут изменить фактов. Возвращайтесь к своей роте, и чтобы я больше не видел вас или ваших солдат в столь плачевном состоянии. — Он сделал паузу, глядя на Ольсена с торжествующим блеском в глазах. — Даю вам время до десяти часов утра, лейтенант, ожидаю, что к этому сроку вопрос будет решен. Я лично приду вас инспектировать. Кстати, это напоминает мне о другом вопросе, который вы должны были решить. Те русские пленники, что были с вами — вы их уже повесили?

Лейтенант Ольсен с трудом сглотнул. Посмотрел прямо в глаза оберст-лейтенанту.

— Пока что нет.

Оберст-лейтенант приподнял брови. Посидел, стряхивая пепел с сигареты и с серьезным видом глядя в пепельницу.

— Саботаж, — отчетливо произнес он наконец негромким голосом. — Саботаж и ослушание. Но, в конце концов, все мы люди, лейтенант; еще раз проявим к вам снисходительность. Возможно, мы выразились недостаточно ясно. Десять часов завтрашнего утра, лейтенант. Это приказ. Ожидаю, что к этому времени пленники будут повешены. Предвкушаю ваш доклад об исполнении.

Лейтенант Ольсен облизнул губы.

— Прошу прощенья, герр оберст-лейтенант, но… Я просто не могу повесить их — вот так, безжалостно. Они военнопленные…

— Вот как? — оберст-лейтенанта это, казалось, позабавило. — Кем бы они ни были, лейтенант, полагаю, ваш первый долг исполнять приказы старших по званию, не подвергая сомнению законность или разумность этих приказов. Ради вас же самих надеюсь, что утром все будет так, как должно быть. — Он махнул салфеткой в знак того, что Ольсен может идти, и поднял бокал. — Господа, ваше здоровье.

Семеро элегантных офицеров подняли бокалы. Лейтенант Ольсен резко повернулся и вышел из комнаты. По пути обратно к роте в насыщенной опасностью темноте он молился вслух русским, чтобы те пустили несколько снарядов в несколько избранных целей.

— Всего несколько — всего несколько самых маленьких — лишь бы эти толстомордые, толстозадые ничтожества взлетели на воздух — дорогой Иван, вот и все, о чем я прошу!

Однако ночь оставалась совершенно темной, ничто не нарушало тишину. Очевидно, Иван не прислушивался к его молитвам.

Ольсен достиг пятой роты, спрыгнул в траншею и посидел со сжатыми кулаками, дрожа от гнева на оберст-лейтенанта.

— Что случилось? — спросил Шпет, проницательно глядя на собрата офицера, гасящего о землю окурок сигареты.

— Проклятый мерзавец… проклятый мерзавец!

Поначалу казалось, что ничего другого он не может сказать. Ольсен выпаливал эти слова, мы сочувственно смотрели на него и с надеждой ждали дальнейшего. Наконец оно прозвучало в таких выражениях, которые мы могли понять и оценить. Брань лилась из его уст сплошным потоком непристойностей. Старик покачал головой и посмотрел на лейтенанта с выражением глубокой родительской озабоченности.

— Что он выкинул на сей раз? — спросил наш командир отделения, когда получил наконец возможность вставить слово.

Лейтенант бешено взглянул на него.

— Скажу, что! Назначил инспекцию на десять часов утра! Хочет убедиться, что все мы опрятные, чистые, элегантные в соответствии с уставом! Что нашли время вычистить винтовки и пришить пуговицы!

— Что-что? — спросил пораженный Порта.

Лейтенант повернулся к нему.

— Ты слышал! — раздраженно ответил он.

Порта восхищенно загоготал. Повернулся и крикнул в темноту: