Напряжение
Шрифт:
– Так ведь…
– Обожди, не перебивай.
– От миролюбивого тона ничего не осталось. Быков заводился сразу, и Шумский пожалел, что полез с объяснениями.
– Сыщик ты или нет? Откуда у Красильникова такие деньги перед получкой? Что за странная записка в кармане? Хорошо, Чупреев сидит там, а что делает Изотов? Ты говоришь - не тянете резину. А вот мне звонят из парткома завода, где работал этот Красильников, спрашивают, найден ли преступник. Что я могу ответить? Ничего. Два месяца прошло, какое там два, больше, а что у нас есть?
– Но вам же хорошо известно, сколько мы потратили времени на розыск Камневых! А Гуняева?
– не сдавался Шумский.
– Я сейчас не об этом, Алексей Иванович. Что сделано, то сделано. Но важен результат, а его нет…
Шумский вышел в коридор, натолкнулся на Галочку.
– А я вас ищу, вам телеграмма.
Не успокоившись еще от разговора с Быковым, Шумский рывком распечатал бланк, прочитал:
«Поздравляю днем рождения Николая, деньги возьмите ящике письменного стола. Валентин».
И тут же вернулся к Быкову.
Обыск в квартире Михайловых делали тщательно. Изотов осторожно переставлял баночки, флакончики, коробочки на трельяже, желая сохранить порядок, существовавший до их прихода. Шумский копался в платяном шкафу, с особым пристрастием рассматривая рубашки Михайлова. Но схожих с теми, которые были в портфеле Красильникова, не нашел. Эксперт, приехавший вместе с Изотовым, снял на пленку отпечатки пальцев, оставленные на электрической лампочке, хрустальном фужере, на бутылках из-под «Столичной».
Михайлов, чернявый, рослый человек, молча и с отвращением наблюдал за обыском. Он стоял возле большого письменного стола, скрестив руки на груди, и хотел казаться непринужденным, но не мог: Шумский видел напряженность в его черных глазах, видел неестественную скованность. От шкафа Шумский перешел к письменному столу. Михайлов не пошевелился. Шумский открыл ящики, бегло осмотрел их, задвинул.
– Извините, я хочу посмотреть и те тоже, - Шумский кивнул на тумбу, которую прикрывал собой Михайлов.
– Там ничего существенного нет, - твердо сказал Михайлов, бледнея.
– Чертежи, которые посторонним смотреть не рекомендуется.
– Во-первых, я не совсем посторонний; во-вторых, я думаю, что если бы-это были особо секретные чертежи, их бы вам домой не дали.
Михайлов не ответил, но и не двинулся с места.
– Отойдите в сторону, - грубо сказал Шумский, Михайлов презрительно хмыкнул, качнул головой и отошел к окну.
Во всех трех ящиках, лежали чертежи, переплетенные в картон. Шумский вынул их. У задней стенки нижнего ящика он нашел завернутый в тряпку пистолет.
Это была чешская «збройовка».
– А вы говорите - ничего существенного, - Шумский повертел на ладони пистолет.
– Разрешение на оружие есть?
– Нет, - таким же твердым голосом ответил Михайлов.
– Жаль, - вздохнул Шумский.
– Вы же наверняка знаете, что незаконное хранение оружия карается.
Михайлов промолчал.
– Откуда у вас пистолет?
– С войны, трофейный… Валяется в ящике…
– Оно видно, что валяется, - Шумский щелкнул затвором, - то-то он такой чистый, в масле.
Михайлов, не разнимая рук, молча повернулся спиной к Шумскому.
Спускаясь с лестницы, Шумский сказал Изотову:
– Теперь самый раз ехать в Геленджик. Закажи мне сегодня же билет, а сам займись Михайловым.
Нину Гавриловну Чупреев встретил на улице. Она поздоровалась с ним торопливо, без обычной своей приветливости, и Чупреев, видя ее озабоченность, спросил:
– У вас что-нибудь случилось?
– Меня зачем-то срочно вызывают в милицию.
– Ну и что же? С пропиской что-нибудь?..
Нина Гавриловна пожала плечами:
– Но я ведь здесь не прописана.
– Может быть, им понадобились какие-нибудь сведения об отдыхающих, - безразличным тоном проговорил Чупреев.
– Хотите, я провожу вас в Геленджик?
Женщина помялась, думая о чем-то своем, ответила нерешительно:
– Мне бы не хотелось затруднять вас…
– Ну, пустяки какие… Мне все равно делать нечего.
– Если так, я буду рада.
В милиции Михайлову приняли сразу. Увалень дежурный - ни военной выправки, ни четких движений - молча проводил ее в маленькую комнату с двумя распахнутыми настежь оконцами и оставил. Нина Гавриловна села возле обшарпанного стола, на котором одиноко лежала пластмассовая пепельница с придавленным окурком, осмотрелась: чисто, но неуютно, казенно. Голые стены, покрытые до половины синей масляной краской, на подоконниках горшки с сухой землей и чахлой зеленью, в углу железный ящик - сейф.
Вошел порывисто Шумский, мельком, но с любопытством взглянул на Михайлову из-под мохнатых бровей, стукнул тяжелой крышкой сейфа, достал бумаги, потом уселся и сказал своим низким голосом:
– Нина Гавриловна Михайлова. Так?
– Она кивнула, стараясь сохранить спокойствие.
– Нам хочется познакомиться с вами…
Чупреев не пошел в здание милиции. С Ниной Гавриловной они условились, что он будет ждать ее в соседнем сквере. Откинувшись на глубокую спинку скамейки, в тени под акациями, он закрыл глаза и стал думать. Он знал о приезде Шумского еще накануне, виделся с ним, разговаривал. Знал о предстоящем допросе Нины Гавриловны и сейчас беспокоился за нее не меньше, чем она сама.