Нарисуем
Шрифт:
– Римма, – прошептал я. – Звали, – мужественно добавил.
– Ладно! – как настоящий друг, решил он. – Приезжай к нам на рудник, бабу мы тебе подберем.
Самым дорогим поделился!
После этого казалось вовсе не важным, что по платформе к нам приближались милиционеры, одетые несколько ярче обычного. Галлюцинация? К стыду своему, я не знал, что именно так выглядит элитнейшее подразделение МВД – железнодорожная милиция.
– Встать!
Пека не пошевелился. Ну и я, как он! Надеюсь, потом этот эпизод мы вычеркнем из сценария… и лучше бы не потом, а прямо сейчас. В отличие от нас, старый узбек проявил удивительную подвижность – бросил ковш в цистерну и скрылся в ней сам, захлопнувшись крышкой. Все! Полная безжизненность. Нам бы лучше тоже окаменеть… Все бы обошлось: амбал в форме, приблизившись к нам, миролюбиво сказал:
– Кыш отсюда!
– Потише! Между прочим – тут стихи читают! – заносчиво произнес Пека. Пот меня прошиб! Разволновался я больше не из-за того, что нас скрутят, скорее из-за того, что вирши мои были впервые названы стихами!
– Да это не стихи… так, заготовки, – взволнованно забормотал я, вытирая пот, словно передо мной стоял верховный литературный жрец, а не рядовой милиции. – Дорабатывать надо.
– У нас доработаешь, – все еще добродушно произнес он. – Поднимайся!
И обошлось бы без синяков.
– Пшел вон! – процедил Пека.
И понеслось!
Помню лишь: был момент, когда я был повержен и стиснут, а он, напротив, победно парил.
– Беги! – крикнул я ему. Он лишь гордо рассмеялся.
Некоторое время спустя (я бы мгновения эти вычеркнул из жизни) прогрохотал засов. Узкие сидения у самой стены, озаренные почему-то синим светом. Не то что лечь – даже сидеть можно только по стойке смирно.
– Прям как в кабинетике моем, восьмисот метров под землей! – Разглядывая это суровое, на мой взгляд, помещение, Пека умилился и даже пустил слезу. – Такого же объема, тык в тык, выемка в породе, столик стоит, стул! – Пека шумно всхлипнул, утер щеку. Лично я никакого стула и столика тут не видел, поэтому Пекина слезливость раздражала меня.
– Лампочка шахтерская, графики, чертежи. За стулом – четыре шахтерских лампочки – ж…у греть! – вздыхал так, словно кто-то насильно его от всего этого оторвал.
– Не наблюдаю тут никаких стульев, – сухо произнес я. – Все! Давай, рассказывай. Время у нас, похоже, есть.
– Так чего рассказывать?
Да. Трудный клиент.
– А ты забыл, что ли, почему мы… здесь? – чуть было, сдерживая раздражение, не закончил фразу так. Но – раздражаться еще рано, похоже. Все еще впереди. – …почему мы вместе? – закруглил фразу так.
– Так прямо здесь, что ль, рассказывать?
– А что? Плохое место?
– Не. Место нормальное.
– Ну так давай.
Глянул на дверку: не будут ли отвлекать?
– Поселок наш называется Пьяная Гора.
Название заменим.
– Как бы покачнувшись гора стоит. Вроде – подгулявши слегка. Ну и жизнь соответствует…
Даже я уже чувствую влияние горы.
– Ну край. Конец света! Доскакали, однако, наши казаки.
– Так ты еще и казак?
– А то!
Дополнительная нагрузка.
– Продолжай.
– Местные их «ласково» встретили – заруба страшная была! «Покорение Сибири Ермаком» – детская сказка! Но кордоны поставили, так и стоят, теперь только называются «воинские части».
– Понимаю.
– Ну и лагеря.
Как же без этого.
– Батя мой всю войну отлетал, сбили, с концлагеря в партизаны бежал. Вернулся – ясное дело, в лагерь! В наш. В родные места, где и детство провел…
– Стоп. Про батю не надо пока.
С батей его мы запутаемся окончательно.
– Про себя давай.
– Погодь! Я не родился еще…
С ним, гляжу, намаешься.
– Вышел батя – лишь в кочегарку взяли его, в воинской части… Боевой летчик!
Да, это несправедливо. Записал.
– Ну, дочь командира части подкадрил, в кочегарку к нему бегала. Короче – не утратил точность стрельбы!
Да. Как обиженный он уже не проходит: сломал чистоту жанра! Так и знал, что с батей запутаемся мы.
– Командир части их выгнал.
Да. Удачный брак. Хуже не придумаешь. И это, похоже, характерная их линия жизни!
– В бараке жили, за занавеской. Батя валенки валял. Ну – тут и я подоспел. Барак нормальным жилищем казался: все тебя знают, и ты знаешь всех.
– Про всех пока что не будем. Про себя давай.
– Часть за оградой стояла. А вокруг вольное поселение – домики из чего было лепили. Население в основном – из лагеря вышедшие, которым на Большую землю разрешения не было.
– Политические?
– Не. «Деловые» больше.
Хороший коллектив.
– Ну мы, пацаны, всюду бегали, не удержишь, и чем-то Пьяная Гора нас влекла. Чукчи ее священной считали, всяческие легенды имели, шаманы плясали возле нее, как-то одурманивала она их. А мы норы в ней рыли, играли в партизан. И обвалилось однажды! Друганы мои сходу вырубились, ноги наружу – вскоре вытащили их. А я рыл, рыл, куда-то прорыться хотел… До сих пор, кстати, этим занимаюсь… Обвал. Тьма. Все!
Хорошее начало фильма.
– И вдруг – свет, голоса… как в раю!
– Какой рай? Ты же пионер был.
– Какой, на хер, пионер! Шпана… как мой батя в детстве.
Верной дорогой идем!
– Открываю глаза – стоит мужик. Улыбается. Потом узнал – новый секретарь крайкома Кузьмин! Лично поисковую группу возглавил – спас, можно сказать. Взял мою руку, пульс потрогал. Говорит: жив пацан. Потом пальцы мои к глазам поднес. Под ногтями, ясное дело, грязь. Смотрит пристально. И вдруг – слова те мне навек запомнились: «Э-э-э! Да ты у нас Колумб!»
Такие слова трудно не запомнить.
– «Новую землю открыл! Под ногтями у тебя – целое богатство!»
Я невольно глянул на Пекины ногти: богатство на месте!
– Не преувеличиваешь? – спросил осторожно.
– Прям! Чтобы тебя порадовать, себя закопал!
– Ну дальше.
– Ну и пошли рудники…
Я потряс головой.
– С твоих ногтей, что ли?
– Ну.
Я вздохнул. Неплохо бы сейчас прогуляться, образумиться… Потом вспомнил, где мы. Как-то отвлекся от этого.
– Дальше давай.