Чтение онлайн

Стас стоял на опустевшем капище у поваленного истукана древнего бога и с нескрываемым любопытством наблюдал за разворачивающимся у его ног хрестоматийным действием, коему его современники придумают соответствующее громкое название - крещение Руси. Элементарная оценка происходящего говорила о том, что городской люд понятия не имел, с какой целью их горячо любимый правитель собрал народ на пристани. Не слишком возмутилась публика и последовавшему требованию князя забраться в воду, подтвержденному для особо непонятливых пиками дружинников.

На улице стоял конец мая, и в знойный полдень толпа с удовольствием зашла в студеные воды Почайны, радуясь возможности охладиться. Что делает на пристани греческий монах, усердно размахивающий золотым крестом и кадилом, киевлян не особо интересовало. А вот возможность отдохнуть посреди рабочей недели и перспектива вволю пображничать посадский люд явно вдохновляла. Многочисленные откупоренные бочки с брагой, медом и вином уже стояли рядами вдоль пристани.

Стас пораженно наблюдал, как тысячи его предков-славян весело плещутся в холодной воде в преддверии праздника, смывая с себя грехи язычества. Не понимая и не осознавая, что сим простым актом омовения они смывают в небытие тысячелетнюю историю своего народа, историю величия арийской нации. Что каждая капля холодной воды, стекающая с их мокрых волос, уносит с собой древнюю религию отцов и дедов, неразрывно объединявшую их с природой и самой Землей.

Им еще предстоит это осознать в полной мере, когда через два года дядька князя, Добрыня, и воевода Путята [214] огнем и мечом будут загонять в воды рек жителей Новгорода и Ростова. Им еще предстоит пройти пять веков гонений, унижений и преследований, познать смрад и гарь костров очищения Никона. [215] Но это все будет впереди, а ныне русский люд весело отмечал дарованный ему великим князем хмельной праздник.

Стас в данный момент вовсе не склонен был рассуждать о пользе или вреде насильственного крещения Руси. Несомненно, с геополитической государственной точки зрения для молодого развивающегося государства это было событие, ставившее его в один ряд с могучей на то время Византией. Единая, общая с Европой религия открывала для Киевской Руси огромные государственные перспективы, и не признать этого было нельзя.

Вот только почему-то больно щемило где-то за грудиной. Не давала покоя мысль о том, что в этот эпохальный момент Русь теряет не только своих древних богов, но и нечто большее. Нечто несоизмеримо более важное, чем приобретенная сиюминутная политическая выгода. И лежащий у его ног идол отца Деваны - не просто деревянный истукан громовержца, а неотъемлемая часть русской души, ее культуры и самобытности. Сейчас на его глазах Владимир не просто свалил символ старой веры, он острым лезвием своего топора подрезал связки колосса, несшего в своих жилах кровь древней Гипербореи.

Мокрые, хмельные и радостные славяне на берегу ручья даже не подозревали, что сегодня они вместе с потом смыли свою историю, которая утечет с водами реки и напрочь сотрется через несколько веков. Ее усердно и многократно перепишут и перекроят добросовестные монахи в серых рясах на усмотрение, по прихоти и в угоду новым владыкам. На этих пергаментах незаметно и плавно исчезнут в небытие деяния их великих предков: Богумира и Ария, Белояра и Руса. Постепенно сотрется из памяти и станет мертвым великий язык ариев - санскрит, [216] под слоем витиеватой кириллицы сгинет древняя сакральная руническая письменность. Незримо растворится само упоминание о великом народе и его сорокавековой истории, как вскоре воды Днепра поглотят и сам ручей Почайну, впитав его в себя.

Что-то отвлекло его от созерцания картины заканчивающегося крещения и начинающейся пьянки. Стас включил все зоны восприятия и рядом с собой под прикрытием силового поля узрел группу лиц, также с интересом наблюдавшую за царящим на реке хмельным весельем.

– Рад видеть вас в добром здравии и веселом расположении духа, особенно в этот значимый и весьма примечательный для вас момент.
– Стас снял защитное поле и низко поклонился застывшим от изумления Сварогу, Велесу, Перуну и Маре.

– Ну конечно, Архонт. Как же без тебя? Как только в мире недоразумение какое, ты тут как тут, - первой пришла в себя Марена.
– Давненько тебя не видали, все мотаешься меж миров и пластов времени? Ищешь свою правду?

– И ты вот это, - Сварог угрюмо мотнул головой в сторону реки, - называешь недоразумением, дочь?

– Или это?
– поддержал папашу Перун, показывая рукой на сваленный деревянный истукан, символизирующий его собственную персону.

– А мне, дорогие родственнички, вот это все, - Мара широко развела руки, - до одного места. Я, если вы не забыли, - Смерть. А ее, милую, ни в этом мире, ни в будущем никто не отменял и не отменит. Мое существование не зиждется на одном почитании и поклонении, работа для меня всегда найдется.

– Не обольщайся, Марена, - тихо произнес Велес.
– Перемены вскоре коснутся всех. И ни тебе, ни твоему любимому господину их не избежать.

– Шутить изволите, дядюшка? Не мне вам объяснять. Нет ни рая, ни ада, ни чистилища, как нет и страшного суда - есть только Навь. Вечная Навь. И вон тот чудик в серой рясе с кадилом и крестом, - Мара изящным жестом указала в сторону греческого священника, - ровно через месяц и три дня будет моим гостем во владениях Чернобога.

– Велес прав, - Сварог насупил брови.
– Новая вера семимильными шагами поглощает этот мир. А сегодня сломлен последний рубеж и оплот нашего владычества на этой Земле. Скажи, Архонт, - Сварог посмотрел на Стаса, - тебе ведь, в отличие от Мары, ведомо истинное будущее, а не возможное? Когда этот разящий крест полностью поглотит души потомков Богумира?

– Недолго осталось, Сварог. Лет триста, я думаю. Тяжело будет насаждаться эта вера в славянские души. Огнем и мечом, кострами инквизиции и каторжными колодками. Целенаправленно и планомерно будет выжигаться из сознания твоих потомков память о древних богах.

– Я вот одного не пойму, - Перун задумчиво почесал затылок.
– На кой Владимиру новая вера? Неужто он и впрямь осознал высоты и духовность христианского учения? Может, решил покаяться за грехи свои тяжкие?

– Удивляюсь я тебе, братец!
– Марена от души расхохоталась.
– Это его ты называешь высокодуховной личностью?
– Кивок в сторону князя, стоявшего в окружении дружинников.
– А как же три гарема общим числом восемьсот душ, и это не считая шести законных жен? А посаженный на мечи родной брат и растленная у трупа мужа жена-гречанка? А изнасилованная на глазах отца Рогнеда? А убийство будущего тестя перед лицом прилюдно опозоренной дочери? Десятки посрамленных боярских жен и попорченных девственниц, ежедневные пиры, пьянки, шабаши [217] и оргии с дружиной в Белгороде и Вышгороде - это уж и вовсе детские шалости. И ты серьезно полагаешь, что этот бастард [218] может проникнуться великомученической религией?

– Никогда не поздно признать свои ошибки, - Перун вовсе не настроен был соглашаться с сестрой.
– Девять лет назад Владимир реставрировал в Киеве наш пантеон богов. Может, еще не все потеряно, и через какое-то время он одумается?

– Вон ты о чем, громовержец, - Мара хитро посмотрела на брата.
– Ведь этот славный князь тебя поставил во главу пантеона богов земли Киевской! Даже про нашего достославного батюшку позабыл. Кстати, все стесняюсь спросить, с чего бы это? За какие такие заслуги?