Чтение онлайн

Муравьев вел себя сегодня так, что совсем не понравился Наталье Михайловне. Она находила, что он выглядит слишком нервозным, суетливым, вообще — жалким. По ее мнению, занимаясь столько лет политикой, он мог бы научиться более стойко переносить поражения.

— …Я утверждаю, — дребезжаще крикнул в этот момент Проровнер, перекрывая остальные голоса и чуть испуганно потирая рукой свое слабое горло. — Утверждаю, что я дал понять им предельно ясно, какова вся разница между нами и ими! И, заверяю вас, они уяснили это себе превосходно!

Муравьев, пытаясь сохранить достоинство, приложил руку к груди:

— Не надо еще раз перебирать все теоретические расхождения. Разговор ведь был, насколько я понимаю, чисто технический. Издавать ли новый журнал, когда один уже имеется. Допустимо ли сейчас распылять и без того небольшие силы…

— Вы, конечно, хотели бы, чтобы мы сотрудничали в вашем журнале? Я повторяю и думаю, что выражу общее мнение, — Проровнер обвел рукою присутствующих, — что хотя в принципе мы не отказываемся от такого сотрудничества, но абсолютно нечего и незачем обеднять, подчеркиваю, обеднять Движение, приводя к искусственному единству многообразие его форм.

Капитан недовольно собрал на лбу морщины в мелкую женскую складку и пощелкал языком.

— Что?! — насторожился Проровнер.

— Ничего, ничего, — успокоила Анна, укоризненно качая головой капитану.

— Нет, вы скажите, — упрямился Проровнер. — Если вы полагаете, что я был недостаточно тверд, то вы ошибаетесь. Потому что я именно был с ними очень тверд, хотя и облекал наши решительные положения в дипломатическую форму. Я сказал им предельно откровенно, чем нас не устраивает их программа, каковы наши возражения…

— А вы повторите подробнее, — предложил сзади седой лейтенант, чиркая спичкой.

— Вы полагаете? Нужно ли это?

— А что ж такого. И мы послушаем, — спокойно кивнул тот.

— Хорошо, — согласился Проровнер. — Хорошо… М-да… С чего начать? — Он немного сбился, игриво-уверенный тон седого, как и Наталье Михайловне, показался ему зловещим. — Хорошо, хорошо, — несколько раз повторил он, теребя нитку на скатерти.

Муравьев сидел, уставясь в пол. Прошло не меньше минуты.

— Да… в самом деле, — решился Проровнер, щелкая замком и раскрывая принесенную с собой папку. — Вот передо мной листки с программой друзей Дмитрия Николаевича. Продолжим наш старый спор, — поклонился он. — Не стесняйтесь, возражайте. — Муравьев сжался еще больше, веки его подергивались и взгляд был печален. — Не стесняйтесь, — повторил Проровнер уже совсем хамски. — И извините меня, если сейчас, за неимением времени, я не буду вдаваться в излишние подробности. Достаточно и самых общих мест, чтобы увидеть всю разделяющую нас пропасть. Причем это тем опасней, что на первый взгляд кажется, что вы говорите то же самое, что и мы… Вот я читаю. Прошу вас, Дмитрий Николаевич, обратите внимание…

Муравьев что-то пробурчал, но Проровнер не стал задерживаться.

— Вот я читаю, — Проровнер поднял голос повыше. — И этот проект ваши друзья предлагали нам!.. Читаю… «Наше движение целиком определено задачами и проблемами новой России, а также осознанием современного кризиса европейской культуры. Ставя перед собой историософскую проблему России и Европы, мы видим в России особый культурный мир, мир раскрывающейся новой культуры, равно отличной от европейской и азиатской, центральное и руководящее значение которой мы видим в будущей, уже начавшейся исторической эпохе…»

Капитан пренебрежительно хмыкнул, и юноши позади него тоже поспешно переглянулись с улыбкой.

— Надо ли объяснять, что здесь нас не устраивает? Почему мы не можем присоединиться к этому проекту? — спросил Проровнер.

— Мне не совсем ясно, — пытаясь быть вежливым, сказал Муравьев.

— Замечания можно сделать буквально по каждой фразе, — обрадовался Проровнер. — Что это, например, за новая Россия? Уж не коммунистическая ли?.. В самом деле, хотя дальше вы говорите, что в ваши задачи входит борьба с коммунизмом, но достаточно полистать ваш журнал, прочесть статьи некоторых ваших товарищей, чтобы увидеть, что вы, в действительности, то и дело пишете, например, такое… — он торопливо перелистнул страницы толстой клеенчатой тетради, в которую было что-то записано неправдоподобно мелким почерком. — Да, вот сейчас, сейчас. Вот, прошу…

— «Исходя из факта, из той России, — читал Проровнер, — которая выходит из революции, мы выделяем и раскрываем те стороны русской современности… — Ведь этот текст написан одним из ваших друзей, если не вами, не правда ли?! — Те стороны русской современности, которые обращены в будущее, — вы слышите? — и развитию их хотим всемерно способствовать…» Вот так. Вы слышите?! Обращены в будущее!

— Это не так уж лишено смысла, — возразил Муравьев. Капитан вопросительно поднял бровь; седой лейтенант за ним был спокоен и сейчас прикуривал новую сигарету от окурка, втягивая смуглые щеки так, что татарские его скулы рельефно выступали под гладкой кожей; Анна с Эльзой смотрели на него с восхищением.

— Я не побоюсь сказать: я считаю, что это не так уж лишено смысла, — повторил в отчаянном упоении Муравьев. — Вот приведу вам пример. Революция, как известно, отменила законодательное право Российской империи. В какое же отношение она стала к так называемому «народному праву»? То есть тому праву, которое ощущает по-настоящему своим русский народ. Здесь действительно можно высказать мысль, которая многим покажется совершенно возмутительной и даже еретической. А именно: революция и вправду осуществила многие начала народного права. Да, да. И это приходится констатировать, несмотря на то, что официальная идеология революции — марксизм — не имела никаких сознательных — подчеркиваю, сознательных — намерений проводить в жизнь основы русского права.

Разводя руками, он оглянулся на мрачно молчавших противников.

— Ведь даже то, что теперь в Советской России, — счел нужным он пояснить свою мысль, — называется «тройкой» и «ревтрибуналом», более соответствует правовым представлениям русского народа, нежели дореволюционный суд присяжных, заимствованный у чуждого нам Запада.

— Ну а что? — тихо сказала Наталья Михайловна. — Пожалуй, это так и есть.

Муравьев не успел ответить, потому что Проровнер вскочил и закричал басом:

— Боже мой, боже мой! Как изменились ваши взгляды! Я уж не говорю о том, что прежде вы были западником. Но неужели вы не видите, насколько ваша сегодняшняя позиция сомнительна? Помилуйте, отсюда один шаг и до признания большевизма! То есть, зная вас, я, безусловно, понимаю, что вы хотите сказать, но… но разве можно выходить с этой платформой?! Ведь эта мысль, что революция и большевистская партия, помимо своей воли, силою иррациональных, стихийно действующих моментов решили многие проблемы, стоявшие перед старой Россией, — эта мысль очень опасна. Умоляю вас, будьте осторожны! Учтите, что тем самым вы фактически смыкаетесь с… я даже не знаю с кем… Во всяком случае, не с нами!