Навои
Шрифт:
— Желаю благополучного возвращения! — сказал и исчез во мраке.
Глава тридцать первая
Хотя, зимняя длинная ночь лишь недавно опустила свой темный покров, в Унсии царила глубокая тишина.
Во всех комнатах горели свечи. В одной из них несколько поэтов во главе с Асифи вел оживленную беседу, в другой — писцы переписывали книги, в соседнем помещении Шейх Сахиб Даро, сдвинув брови сидел за шахматной доской.
Навои после вечерней молитвы обошел библиотеку, и отправился в свою комнату. Сняв с полки подсвечник, он опустился на низенькую скамеечку, покрытую небольшим ковром. Он решил закончить «Собрания знаменитостей».
Перо бегало по бумаге, поверяя ей мысли и чувства поэта.
«Собрания знаменитостей» — букет из цветов творчества нескольких сотен поэтов. Навои вспоминал о стихотворцах и причастных к поэзии ученых, обитателей Мавераннахра и Хорасана, еще живых или навсегда смеживших веки. Многих из них он знавал сам со многими переписывался. Среди них были и друзья, и враги. Но Навои говорил о их жизни, характере, способностях, достоинствах и слабостях совершенно беспристрастно. Несколько слов о жизни поэта, несколько слов о его отличительных чертах как человека, о нескольких словах — оценка его творчества. Бесчисленные проявления человеческой природы — и яркие, и тусклые, и бесцветные, и темные — оживали перед гладами Навои. Сколько интересных фигур и сколько гнусных, жалких и смешных образов отражалось в зеркале его воображения! Иногда на лице Навои мелькала улыбка; Поэты, художники, ученые—хорошие или плохие, умные или глупые — все они владели словом. Поэтому о каждом из них надо сказать в этой книге.
Отдавшись мыслям, Навои не заметил, как наступила ночь. Он положил калам. Пальцы у него болели. Прислонившись к стене, поэт опустил голову и погрузился в думы. Ему вспомнился больной Джами. Сердце его дрогнуло. Посетив Джами днем, он был встревожен его состоянием.
«Надо было дослать к нему человека», — подумал Навои.
Но беспокойство так овладело им, что он решил пойти сам. Поднявшись с места, он погасил свечу., Холодный ветер колол лицо цеплялся за полы одежды. Небо было темное, мрачное. Вдали, на площади, костры нукеров и караульщиков лизали черную грудь ночи. Где-то слышались звуки на я, звенели лютня и чанг. Чей-то голос распевал его газель, положенную на музыку. Несколько подвыпивших молодых, людей вышли из узкого переулка и скрылись за стеной медресе; до Навои донеслись знакомые голоса молодых поэтов.
Перед воротами и на ярко освещенном дворе дома Джами Навои увидел тревожно снующих людей. Это были родственники Джами, его друзья и близкие… Навои вошел в дом.
Вокруг лежавшего в переднем углу на подушках больного стояли друзья. У ног Джами сидел его сын Зия-ад-дин Юсуф и смотрел на отца опухшими от слез глазами. Навои опустился перед больным на колени и, склонившись к его лицу, произнес несколько слов любви и печали. Увы, очи мудреца не раскрылись. Джами был без сознания. Навои печально взглянул на врача Абд-аль-Хайи, Искусный лекарь только бессильно покачал головой. Алишер, дрожа, поднялся на ноги. Из глаз его текли слезы. Он с отеческой любовью погладил по голове Зия-ад-дина. Никто из присутствующих не мог сдержаться: все Плакали навзрыд.
Джами ненадолго приходил в себя, потом снова терял сознание. Навои не покидал изголовья больного. Сладкоголосый Гияс-ад-дин Дихдар непрерывно читал над ним коран. Друзья, окружив больного, устроили зикр. [106]
На следующий день положение Джами ухудшилось, и вскоре смерть заключила его в свои объятия. На похороны собрался весь Герат. Великого поэта и шейха торжественно, предали земле возле гробницы Сад-ад-дина Кашгари.
На седьмой день после смерти Джами, Навои устроил поминки. Тысячам людей было роздано угощение. Поэты читали посвященные Джами стихи.
106
3 и к р — особый вид молитвы дервишей, состоящий в многократном повторении какой-либо молитвенной формулы.
Вечером Навои, усталый, вернулся домой. Он чувствовал себя осиротевшим. Поэт с болью вспоминал своих друзей, похищенных рукою смерти, горестно размышлял о вечной борьбе между жизнью, и смертью. Словно раненый орел, который бьется могучими крыльями о скалы, ища для себя безопасное пристанище, его мысль пыталась найти надежное жилище.
Поэту вспомнилась написанная им когда-то газель:
Как не тянуться мне к вину, когда на сердце гнетИ ополчился на меня рой бедствий и забот.Взгляни на мир. Как разгадать все тайны естестваЧем больше смотришь, тем сильней растерянность растетИ в сущность солнца, и луча, и атома в лучеЧастично, может быть, мой ум дорогу обретет;Но как постичь приход мой в мир и как уход постичь?Чему поверить, где узнать, что нас за гробом ждет.Проник в науки я, но в них ответа не нашел, —Поддержка веры не сняла с моей души тягот.Ища разгадки бытия, сомненьем заболев,Я тщетно с множеством людей дружил из года в годТабиб меня не излечил, и не помог мне шейх,Учил меня наставник-пир, но не помог и тот.Все повеления его я свято исполнял,Но как мой недуг жег меня, так и поныне жжет.Терпенье истощил мое мой непосильный груз,И нет дороги мне назад, и нет пути вперед.В питейный дом поплелся я, смущен и одинок.Вина прошу я, а в руках разбитый черепок.Эти мысли, рожденные вдохновением, больше всего подходили к теперешнему настроению поэта. В отношении истин, перед которыми преклонялись сотни лет, такой взгляд казался наиболее разумным: хотя сомнение — отец философии и проводник к истине, мысль не может избрать его постоянным жилищем, — говорил себе Навои.
Услышав голос Шейха Бахлула, который просил разрешения войти, поэт поднял низко опущенную голову. Доверенный его слуга положил перед ним несколько сложенных по-разному листков бумаги и вышел. Навои подвинул к себе свечу и принялся просматривать бумаги. Кроме просьбы о помощи двух студентов, прибывших из Бухары и Самарканда, и письма обремененной годами вдовы-одного поэта, описывавшей свое тяжелое положение, то были жалобы дехкан и ремесленников на сборщиков налогов, на старост кишлаков и правителей туманов.
В одном на писем знакомый Навои мастер-строитель просил защиты от царевича Абу-аль-Мухсина-мирзы, который пытался обесчестить его семью. Навоя еще раз перечитал его жалобу и с отвращением покачал головой.
«Боже мой, только бы этому зверю в человеческом облике не досталась власть!»—подумал он и отложил письмо в особую папку.
Он принялся раздумывать, как л чем удовлетворить эти жалобы, и успокоился лишь после того, как мысленно разрешил все эти вопросы.
Совершив вечернюю молитву, Навои принялся за работу. Вдруг во дворе послышался шум. Через мгновенье в комнату вошел Дервиш Али в дорожной одежде. Братья радостно поздоровались. Дервиш Али рассказал, что балхские власти, по приказу из Герата, неожиданно освободили его.
— Лишь бы только все это кончилось благополучно, — продолжал он. — Я не знаю, искренняя ли его милость или в цветы положен яд.
Навои поднял брови, как бы говори: «Не знаю». Дервиш Али интересовался подробностями событий, о которых он кое-что слышал в Балхе. Навои рассказал ему, чем окончилось торжество Маджд-ад-дина. В его голосе слышался то гнев, то ирония, то мудрое сожаление о человеческих слабостях. Дервиш Али обрадовался.
— Разоблачение мерзостей, которые творил Маджд-ад-дин, без сомнения, — большое дело, — говорил Навои. — Но корни их еще не вырваны. Ставленники Маджд-ад-дина свили себе гнезда во всех присутственных местах. Правда, они теперь всячески поносят бывшего везира, но их ненасытные утробы все еще продолжают поглощать плоды трудов народа. А новый везир использует их как орудие для ограбления людей.
— Низам-аль-Мульк? — удивленно раскрыл глаза Дервиш Али.
Навои засмеялся:
— Вы очень наивный человек! Судите обо всем только по внешности. Существуют злодеи, прикрывающиеся облачением ангелов; есть шейхи, которые продают народу пьяный бред под видом чудес; есть невежды с охапкой книг под мышкой, которые называют себя учеными. Во главе нашего государства нет благородных людей с чистой совестью, которые бы думали только о пользе народа. Поэтому-то зелень жизни с каждым днем увядает.