Не кради мои годы

1474 г. н. э.

Когда в нежной тишине поздние тени опустились на стены Вечного города Рима, престарелый монах, сгорбившись, молча направился в тайную сокровищницу, скрытую в одной из трех комнат Библиотеки Ватикана. Здесь хранились две тысячи пятьсот двадцать семь манускриптов на иврите, греческом и латыни. Некоторые из них пришлые могли читать только под строгим надзором хранителей Библиотеки. К остальным доступ для непосвященных был закрыт вовсе.

Самым спорным из всех рукописей был документ, известный как письмо Иосифа Аримафейского, или Ватиканское письмо. Принесенное в Рим апостолом Петром, это послание считалось единственным, написанным рукой долгожданного Мессии.

Когда сын царя Ирода обнаружил, что наимудрейший и просвещенный ребенок родом из Вифлеема, он приказал убить Христа. Прослышав об этом, Иосиф поспешил в Назарет и, заручившись позволением родителей мальчика, увез Его в Египет, чтобы Он в безопасности мог учиться в храме Леонтополиса близ Нильской долины.

О последних восемнадцати годах жизни Иисуса Христа история умалчивает. В конце своей миссии, предвидя последнюю услугу Иосифа, зная, что он похоронит Его в собственном гробу, Христос написал письмо с благодарностью своему доброму другу.

Спустя столетия некоторые римские папы поверили в подлинность письма, другие остались в сомнении. Ватиканский библиотекарь узнал, что нынешний Папа Сикст IV намеревался уничтожить письмо.

Помощник библиотекаря ожидал прихода монаха в тайной Библиотеке и с тревогой во взоре передал рукопись последнему.

– Я делаю это по указанию его высокопреосвященства кардинала дель Портего, – сказал он. – Священная рукопись не должна быть уничтожена. Надежно спрячьте ее в монастыре, никто не должен знать о ее содержании.

Монах принял рукопись, благоговейно приложился к ней губами и спрятал в просторном рукаве своей рясы.

Письмо Иосифа Аримафейского хранилось в безызвестности пять столетий, прежде чем судьба его раскрылась.

«Сегодня день похорон моего отца… жестоко убитого», – с этой мыслью двадцативосьмилетняя Мария Лайонс очнулась после беспокойного сна в родительском доме в Мауа, городе у подножия гор Рамапо на севере Нью-Джерси. Протерев наполнившиеся слезами глаза, она медленно села в постели, спустила ноги на пол и огляделась.

На шестнадцатый день рождения Марии разрешили себе в подарок убрать комнату так, как ей хотелось. И она покрасила стены в красный цвет. Покрывало и подушки, а также подзоры у кровати Мария выбрала веселенького красно-белого цветочного узора. В углу стояло большое удобное кресло, в котором она всегда делала уроки, игнорируя письменный стол. Взгляд ее обратился к полочке, повешенной отцом над шкафом, где красовались трофеи, завоеванные в институтских соревнованиях по женскому футболу и баскетболу.

«Он так мною гордился, – с грустью подумала она. – Когда я окончила школу, он мечтал снова переделать комнату, но я не хотела перемен. И мне безразлично, что это до сих пор комната подростка».

Мария попыталась напомнить себе, что до настоящего момента ей посчастливилось столкнуться со смертью в семье лишь в пятнадцать лет, когда во сне умерла ее восьмидесятилетняя бабушка.

«Я действительно любила бабулю, но порадовалась за нее, что смерть не уронила ее достоинства, – подумала она. – Сил становилось все меньше, и старушка боялась зависимости от кого бы то ни было».

Мария встала с постели, потянулась за халатом у изножья кровати, нырнула в него и подпоясала тонкую талию. «Теперь все иначе, – подумала она. – Отец умер не своей смертью. Его застрелили, когда он читал за столом в кабинете внизу. – От вопросов, которые она постоянно себе задавала, у нее пересохло во рту. – Когда все это случилось, была ли мама в кабинете? Пришла ли она после того, как услышала выстрел? И возможно ли, чтобы мама такое сделала? Господи, умоляю, не допусти этого».

Мария подошла к туалетному столику и взглянула в зеркало. «До чего же я бледная», – подумала она, расчесывая длинные, до плеч, черные волосы. За последние дни глаза у нее опухли от слез. В голову вдруг пришла нелепая мысль: «Какое счастье, что у меня папины синие глаза, как замечательно, что я высокая, как он. Это сильно помогало мне при игре в волейбол».

– Не верю, что его больше нет, – прошептала Мария, думая о его семидесятилетнем юбилее всего три недели тому назад.

Ей вспомнились события последних четырех дней. В понедельник вечером она задержалась на работе, чтобы продумать план инвестиций для нового клиента. В восемь часов, вернувшись домой в Гринвич-Виллидж, как обычно, позвонила отцу. Насколько она помнила, голос показался ей грустным. Он рассказал, какой у мамы был ужасный день, что болезнь Альцгеймера прогрессировала ужасающе быстро. Что-то заставило ее позвонить еще раз в половине одиннадцатого. Тревога за обоих нарастала.

Когда отец не ответил на звонок, стало ясно, что случилось что-то нехорошее. Ей вспомнилось, как стремителен, но долог был путь на машине из Гринвич-Виллидж в Нью-Джерси, как снова и снова она звонила им, как в половине двенадцатого свернула на их подъездную дорожку, как бежала к дому, судорожно нащупывая в темноте ключ от дома, как вошла и сразу направилась в кабинет отца.

В сознании постоянно всплывала страшная картина. Отец распластался поперек стола, голова и плечи его залиты кровью. Мама, тоже в крови, забилась в шкаф возле стола, сжимая в руках пистолет отца, и, завидев ее, начала бормотать: «Так много шума… так много крови…»